Как очистить зубы от камня



Итак, я прочёл очередную (четвертую) книгу Талеба на русском. Ранее выходили: Одураченные случайностью. Тёмный лебедь. О секретах устойчивости. Не обращая внимания на количество, книга читается на одном дыхании. На мой взор, от книги к книге мысли Талеба становятся всё более и более глубокими, а читать всё увлекательнее, и занимательнее. В случае если до сих пор он, скорее, отвечал на вопрос: Кто виноват?, то сейчас, выговор – на Что делать?. В мире, где царит неопределенность, не требуется стремиться предсказывать будущее, а направляться быть… антихрупким. Потому, что в английском (и русском) языке нет подходящего слова, Талебу пришлось придумать новый термин. Антихрупкость – свойство людей (компаний, стран и т.д.), разрешающее под ударами судьбы не просто выстоять (и не разрушиться), но и стать посильнее. Антихрупкость – это применение возможностей.

Нассим Николас Талеб. Антихрупкость. Как извлечь выгоду из хаоса. – М. КоЛибри, 2014. – 768 с.

Скачать краткий конспект в формате Word либо pdf

Имеется вещи и явления, которым встряска идет на пользу; они расцветают и развиваются, сталкиваясь с переменчивостью, случайностью, беспорядком, стрессорами. Но, несмотря на то, что данный феномен отмечается везде, у нас нет слова, которым возможно точно обозначить противоположность хрупкости. Назовем это свойство антихрупкостью.

Антихрупкость – совсем не то, что эластичность, гибкость либо неуязвимость. Гибкое или эластичное противостоит встряске и остается прошлым; антихрупкое, пройдя через опробования, делается лучше прошлого. Антихрупкость определяет границу между живым и органическим (либо сложным) вроде человеческого тела, с одной стороны, и тем, что лениво, скажем, физическим объектом вроде степлера, – с другой.

Вы легко отыщете в своем окружении примеры того, чему нравятся стрессоры и переменчивость: экономические системы, ваше тело, ваше питание ("Наверное," диабет и многие другие современные болезни появляются из-за нехватки случайности в питании и отсутствия стрессора в виде нерегулярного голодания), ваша психика.

Намного легче осознать, хрупка вещь либо нет, чем угадать события, каковые смогут ей повредить. Хрупкость возможно измерить; риск неизмерим (за пределами казино и голов людей, именующих себя экспертами по риску). Из этого следует решение проблемы, которую я назвал проблемой Тёмных лебедей. Ее сущность – в неосуществимости вычислить риск последовательности редких событий и угадать их наступление. Осознать, как сделаться нечувствительным к повреждению от переменчивости, легко; угадать событие, которое приведет к повреждению, куда сложнее. Вот из-за чего эта книга предлагает поставить с ног на голову сложившиеся у нас представления о предсказаниях, прогнозировании и управлении риском. Все то, что от случайных событий (либо каких-то потрясений) скорее улучшается, чем ухудшается, антихрупко; обратное говорит о хрупкости.

В случае если антихрупкость – это свойство всех естественных (и сложных) систем, каковые сумели выжить, значит, лишая эти системы действия переменчивости, случайности и стресса, мы им, по сути, вредим. В следствии такие системы ослабнут, погибнут либо разрушатся. Мы сделали хрупкими экономику, наше здоровье, политическую жизнь, образование, практически все на свете… подавляя случайность и переменчивость. Современный жестко структурированный мир вредит нам навязанной верхами политикой и хитрыми теориями (в данной книге они называются советско-гарвардским заблуждением), каковые делают именно это: наносят удар по антихрупкости систем.

Научные открытия (либо инновации, либо технический прогресс) зависят скорее от антихрупких частников и агрессивного принятия риска, чем от формального образования.

Мы становимся свидетелями того, как возвышается новый класс героев напротив, другими словами бюрократов, банкиров, посещающих Давосский форум и ученых, каковые облечены большой властью, но никому не подотчетны и ни за что не отвечают. Они вертят системой как желают, а граждане за это платят. Ни при каких обстоятельствах прежде такое множество ничем не рискующих людей, в противном случае говоря, тех, кому ничего не угрожает, не контролировало общество в таковой степени. Основное этическое правило формулируется так: не владей антихрупкостью за счет хрупкости других.

Я желаю жить счастливо в мире, которого не понимаю. Тёмные лебеди (с большой буквы) – это непредсказуемые и нерегулярные события огромного масштаба, влекущие за собой тяжелые последствия. Конкретного наблюдателя, который не в состоянии их угадать, мы именуем индюшкой; Тёмный лебедь застает для того чтобы наблюдателя неожиданно и больно его бьет. Я утверждаю, что по большей части историю делают Тёмные лебеди, мы же стремимся как возможно правильнее обрисовать простые события – и развиваем модели, теории и воззрения, каковые, по всей видимости, не в состоянии ни отследить Тёмных лебедей, ни измерить возможность аналогичных потрясений.

Мы не поймём роль Тёмных лебедей в нашей жизни из-за иллюзии предсказуемости (подробнее см. Даниэль Канеман. Думай медлительно… решай быстро ). Жизнь куда более запутанна, чем ее отражение в памяти, но наше сознание занято тем, что превращает историю в что-то гладкое и линейное, и в следствии мы недооцениваем случайность.

Сложные системы отличаются большой взаимозависимостью (которую тяжело выявить) и нелинейными реакциями. В нелинейной среде простые причинные связи – это аномалия; сложно осознать, как работает система, в случае если наблюдать на ее отдельные части.

Мы становимся жертвами нового недуга, именуемого в данной книге неоманией, который заставляет нас создавать уязвимые в отношении Тёмных лебедей системы; данный процесс мы именуем прогрессом.

Возможность редких событий попросту нереально вычислить. О наводнениях, каковые бывают раз в сто лет, мы знаем куда меньше, чем о наводнениях, каковые бывают раз в пять лет, – в то время, когда речь идет о маленьких возможностях, погрешность модели резко возрастает.

Технология – это порождение антихрупкости, она создавалась теми, кто не опасался рисковать, двигаться вперед способом прилаживания, проб и ошибок; это открытия, каковые ученые любители делали далеко от громадных лабораторий. Инженеры и работяги создают вещи, а ученые сейчас пишут исторические книги. Нам направляться переосмыслить исторические интерпретации роста, инноваций и большое количество чего еще.

Хрупкость в полной мере измерима, но риск измерить нереально, особенно если он связан с редкими событиями.

Вы не имеете возможность сказать сколь-нибудь с уверенностью, что данное отдаленное событие либо потрясение более возможно, чем другое (разве что вам приятно себя обманывать), но вы имеете возможность с куда большей уверенностью утверждать, что данные объект либо структура более хрупки и пострадают больше, нежели другие, в случае если некое событие произойдёт.

Хрупкодел уверен в том, что того, чего он не видит, попросту нет, а то, чего он не понимает, не существует. По сути, он неизменно принимает малоизвестное за несуществующее. Хрупкодел делается жертвой советско-гарвардского заблуждения, (ненаучной) завышенной оценки пределов научного познания. Вследствие этого заблуждения он есть наивным рационалистом либо рационализирующим типом, в том смысле, что такие люди верят: обстоятельства, по которым происходят события, по определению познаваемы.

Хрупкодел (тот, кто планирует в медицине, экономике, социальной жизни) – это человек, который принуждает вас стать частью донельзя неестественных решений и действий, в то время, когда выгода мелка и видима, а побочные эффекты в потенциале огромны и невидимы. Хрупкодел-политик (приверженец вмешательства и социального планирования) путает экономику со стиральной машиной, которую все время нужно ремонтировать (причем ремонтировать ее должен именно он), и в итоге ее разламывает.

Эвристика – это упрощенные практические правила, благодаря которым делать что-то делается несложнее и легче. Основное преимущество таких правил в том, что использующий их знает: они далеки от совершенства и всего лишь нужны. Он в меньшей степени одурачен этими правилами. Страшными они становятся, лишь в случае если мы забываем об их несовершенстве.

Антихрупкость обожает переменчивость. Она кроме этого обожает диагностику временем. Еще она владеет замечательной и нужной связью с нелинейностью: любая система, реагирующая нелинейно, или хрупка, или антихрупка в отношении конкретного источника случайности.

Целью моей работы было отыскать объекты, каковые обожают волатильность либо ненавидят волатильность; так, все, что мне необходимо было сделать, – это обобщить идеи из денежной области, где я специализировался, и применить концепцию принятия решения в условиях неопределенности к различным сферам жизни, от политики до медицины и кулинарии.

Любая строки, написанная мной за всю карьеру, говорит лишь о том, что я делал сам, и риск, который я рекомендую принять либо отвергнуть, – это риск, который я принимал либо отвергал сам. Подобный опыт избавлен от предвзятого подхода, который мы видим в изучениях, особенно в так называемых экспериментальных, в то время, когда исследователь видит привычные паттерны и благодаря широкой выборке данных попадает в ловушку существующего нарратива. (Нарратив — изложение взаимосвязанных событий в виде последовательности слов либо образов. Синонимы: повествование, рассказ. Обычная ошибка нарратива – изучение Джима Коллинза, представленное в бестселлере От хорошего к великому. Да, да, нарративы в полной мере способны завлекать внимание читателей и становиться популярными. – Прим. Багузина )

Придумывая книги, я ни при каких обстоятельствах не изучаю то, о чем пишу, в библиотеке – эта практика думается мне порочной и неэтичной. Для меня это фильтр – и притом единственный. В случае если тема мне так неинтересна, что я не изучаю ее сам по себе, из любопытства либо с какой-то целью, и не делал этого раньше, значит, я не должен писать на эту тему по большому счету.

Коммерция естественна, забавна, она тревожит, в ней жизнь кипит; ученое сообщество, каким оно предстает перед нами сейчас, не владеет ни одним из этих качеств.

Рис. 1. Основная триада: три вида реакции на раздражители (пара примеров)

КНИГА I. АНТИХРУПКОСТЬ: ВВЕДЕНИЕ
Глава 1. Между Дамоклом и Гидрой

В случае если человек принимает малые дозы некоего вещества, он со временем делается невосприимчивым к дополнительным, бо льшим дозам его же. Данный способ, именуемый митридатизацией, положен в базу вакцинации. Мы, быть может, станем более хрупкими, в случае если оградим себя от любых ядов, а дорога к неуязвимости начинается с малой толики вреда.

Гормезис (слово, придуманное фармакологами) – это эффект, при котором малая доза вредного вещества приносит организму пользу, влияя на него как лекарство.

Из сказанного направляться ответственный вывод: спасение системы от стрессоров – нужных ей стрессоров – не обязательно хорошо; напротив, так системе возможно причинить большой вред.

Того факта, что системы смогут нуждаться во встряске и стрессах, так и не смогли понять те, кто замечает это явление в одной сфере и не замечает в другой. Наш ум зависит от контекста, где контекст – это область либо класс явлений. Имеется те, кто в полной мере способен осознать идею в одной сфере, скажем в медицинской, но не в состоянии выявить ее в другой, скажем в социально экономической. Либо же принимает что-то в ходе учебы, но не в жизни, где все устроено намного сложнее. Довольно часто люди не могут выявить ситуации вне контекста, в котором они об этих обстановках определили.

Глава 2. Гиперкомпенсация и гиперреакция везде

Перемены и инновации начинаются, в то время, когда гиперреакция на неудачи высвобождает избыточную энергию! Мы склонны считать, что перемены – это бюрократическое финансирование и планирование, что необходимо выучить сотрудника в Гарвардской школе бизнеса, где он прослушает курс Инновации и предпринимательство Высокоученого Доктора наук (который в жизни не внедрил ни одной инновации), либо нанять консультанта (который также не имел дела с инновациями на практике). Это заблуждение. взглянуть на несоразмерный вклад необразованных технарей и предпринимателей в разные технологические прорывы, от индустриальной революции до Силиконовой равнины, и вы осознаете, о чем я. Увы, наши современники пробуют изобрести что-то в атмосфере комфорта, безопасности и предсказуемости вместо того, дабы принять истину: Необходимость – вот подлинная мать изобретения. Недокомпенсация из-за отсутствия стрессора, дефицит непростых задач делают не сильный лучших из лучших.

Антихрупкие гормезисные реакции – это всего лишь форма избыточности, и все идеи Матери Природы соединились в моей голове. Все сводится к избыточности. Природа обожает перестраховываться. Многоуровневая избыточность – основное свойство естественных систем, управляющее риском. У каждого из нас имеется две почки (кроме того у бухгалтеров, представьте себе), другие запасные части, и дополнительная мощность (к примеру, дыхательной, нервной и кровеносной систем). Но людская деятельность довольно часто являет собой пример обратной избыточности. В ходе истории люди то и дело погрязали в долгах, не имеющих с избыточностью ничего общего. Избыточность неоднозначна: в условиях, в то время, когда не происходит ничего необыкновенного, она думается пустой тратой ресурсов. Но, в большинстве случаев, необыкновенное все-таки случается.

Полностью та же самая логика применима и к гиперкомпенсации: это всего-навсего форма избыточности. Система со свойством гиперкомпенсации постоянно работает на пределе: она формирует новые мощности и копит силы в ожидании нехорошего финала, реагируя на сообщение о вероятной опасности. В то время, когда вы встретите магистра предпринимательства либо доктора наук бизнес школы, сообщите им, что избыточность нужна не как защитное средство; это больше инвестиция, чем страховка. И вдобавок скажите им: то, что они именуют неэффективным, довольно часто очень действенно.

Опытные риск-менеджеры ищут архивную данные о нехорошем сценарии, дабы применять ее для оценки будущего риска – данный способ носит название стресс тестирование. Риск-менеджеры не подмечают очевидного несоответствия: разглядываемое ими нехорошее событие в момент, в то время, когда оно случилось, было хуже, чем все узнаваемые к тому моменту нехорошие сценарии. Но на эту нелогичность никто не обращает внимания. Я назвал данный психический недостаток проблемой Лукреция – по имени римского поэта и философа, который писал: Дурак верит, что самая высокая гора в мире равна по высоте той горе, которую он видел.

Занимаюший ранее пост главы Федеральной резервной системы США врач хрупкодел Алан Гринспен, защищаясь перед конгрессом, прибегнул к классическому оправданию: Для того чтобы ни при каких обстоятельствах не было. Природа, в отличие от хрупкодела Гринспена, готовится как раз к тому, чего ни при каких обстоятельствах не было, предполагая, что все возможно еще хуже. Люди сражаются с прошлым самым страшным врагом, природа – со следующим.

Ленни по кличке Кекс на протяжении маленьких тренировок концентрировался только на том, дабы улучшить свой прошлый рекорд, поднять вес больше того, который он поднимал ранее; тот вес был чем-то вроде высшей точки прилива. Тренировка сводилась к тому, дабы постараться поднять новый вес один либо два раза – вместо того, дабы тратить время на унылые и съедающие время серии упражнений. Работай на пределе, а в другое время отдыхай и пожирай огромные бифштексы! В то время, когда я делаю мертвую тягу (другими словами поднимаю вес до отметки бедер) со штангой весом приблизительно 150 килограммов, а позже отдыхаю, я знаю, что создал в организме некоторый запас дополнительной силы – мое тело предсказывает, что в следующий раз мне может пригодиться груз килограмма на два больше.

Что свидетельствует быть приспособленным: соответствовать специфической среде, заданной прошедшими событиями, – либо же той среде, в которой (если сравнивать с данной) действуют более замечательные стрессоры? Многие уверены в том, что речь заходит о первом типе приспособленности, и не учитывают антихрупкость. Но в случае если перевести стандартную модель отбора на язык математики, выяснится, что имеет место не приспособленность, а гиперкомпенсация.

Преодолев зависимость от контекста, мы заметим, что феномен гиперкомпенсации проявляется везде. Сенека писал: Нередкие наказания, усмиряя бешенство немногих, пробуждают бешенство во всех… точно так же, как деревья, в случае если их подрезать, снова производят бесчисленные ветви. Информация антихрупка; попытка скрыть данные делает ее более значимой, чем попытка донести ее до широких масс. Запрещенные книги завлекают внимание, они антихрупки в отношении цензуры. Возьмите феномен Айн Рэнд: ее книги Атлант расправил плечи и Источник за полвека прочли миллионы, не обращая внимания на ужасные злобные рецензии и попытки очернить писательницу, а скорее кроме того благодаря им.

В то время, когда кто-то нападает на наши идеи и на нас лично, действуют одни и те же антихрупкие правила: мы опасаемся негативной известности и питаем к ней отвращение, но наряду с этим клеветнические кампании, в случае если мы способны их пережить, смогут принести нам ощутимую пользу. Мы не в состоянии заткнуть критиков; если они вам вредят, прекратите быть тем, кто вы имеется. Легче поменять работу, чем держать под контролем свою репутацию и чужое восприятие ваших действий. Писатели антихрупки, но, как мы заметим позднее, в основном профессии нового времени не таковы.

Дабы распознать независимость либо неуязвимость чьей или репутации, храбрее используйте эвристику (которая, повторю определение, сводится к несложным практическим правилам). Из этого правила имеется исключения, но в случае если человек наряжается, нарушая правила хорошего тона, он в отношении репутации или неуязвим, или антихрупок; тот, кто неизменно гладко выбрит и носит костюмы и галстуки кроме того на пляже, напротив, хрупок и не имеет возможности допустить, дабы о нем говорили что угодно.

Громадные корпорации и правительства, думается, не знают, что информация оберегает себя и может контролировать тех, кто пробует контролировать ее. В то время, когда вы слышите о том, что корпорация либо погрязшее в долгах правительство пробуют укрепить доверие к ним, вы понимаете, что эта структура хрупка, соответственно, обречена. Информация безжалостна: одной пресс конференции, призванной успокоить инвесторов, достаточно, дабы те разбежались в различные стороны, приведя к цепной реакции, которая приведет компанию к банкротству.

Глава 3. Кошка и стиральная машина

Я считаю, что все то, в чем имеется жизнь, в какой-то мере антихрупко. "Наверное," антихрупкость – это тайна живого. В случае если посмотреть под другим углом: автомобилям вредят стрессоры низкого уровня (материальный износ), организмам вредит отсутствие стрессоров низкого уровня (гормезис).

Многие явления – общество, экономика, рынки, культура – хоть и созданы человеком, но развиваются сами по себе, достигая в итоге стадии. Они не являются биологическими в строгом смысле слова, но похожи на биологические объекты в отношении того, что растут и воспроизводятся. Эти системы больше похожи на кошку, чем на стиральную машину, но люди склонны думать о них как о стиральных машинах. Соответственно, мы можем увеличить определение отличия между биологическим и небиологическим. Вернее будет сказать о различии между несложными и сложными системами.

Неестественные, созданные человеком механические и иные приспособления с несложным срабатыванием бывают устроены замысловато, но не являются сложными, по причине того, что в них нет взаимозависимости. Скажем, вы жмете на переключатель и получаете определенный ответ на это воздействие. В сложных системах крайне важна взаимозависимость. Тут направляться мыслить в терминах экологии: в случае если стереть с лица земли конкретный вид животных, пищевая цепочка нарушится – соответствующие этому виду хищники начнут голодать, но соответствующие ему жертвы будут неконтролируемо размножаться, и побочные эффекты и осложнения отправятся косяком. В сложном мире понятие обстоятельство подозрительно само по себе; или ее практически нереально установить, или она не видна – и это лишний предлог не читать газеты, каковые все время информируют нас о обстоятельствах событий.

Сложные системы строятся на информации, и ее передатчиков около нас куда больше, чем мы подмечаем. Это явление мы назовем каузальной непрозрачностью: разобраться с обстоятельствами и следствиями нам сложно, отчего классические способы анализа, не говоря о стандартной логике, негодны.

Наша антихрупкость не нескончаема. Очень многое зависит, к примеру, от частоты стрессоров. В большинстве случаев люди лучше справляются с острыми стрессами, чем с хроническими, особенно в то время, когда по окончании стресса у них имеется время на восстановление, за которое стрессоры успевают выполнить свою работу передатчиков информации. Нейробиологи доказали, что первый тип стрессоров нужен, а второй – вреден для здоровья (рис. 2).

Рис. 2. Механическое и органическое (биологическое либо небиологическое)

Специалист по теории сложности Стюарт Кауфман: для неорганических, несложных явлений вроде предмета на столе равновесие (в классическом понимании) свидетельствует инертность. Из этого следует, что для органических явлений равновесие (в этом смысле) может означать только смерть. К примеру, в вашей ванне формируется воронка – и не исчезает, пока вода не утечет. Подобные ситуации неизменно далеки от равновесия – и, "Наверное," организмы и динамические системы существуют лишь в таком состоянии. Обращение о диссипативных структурах, названных так физиком Ильей Пригожиным и очень сильно отличающихся от несложных равновесных структур: они формируются и поддерживаются за счет обмена энергией и матерней в условиях постоянного неравновесия. Для них норма – это неизменно переменчивость, случайность, постоянный обмен информацией с внешней средой, и стресс. Вот из-за чего, в случае если убрать переменчивость, эти системы смогут повредиться самоорганизации (подробнее см. Илья Пригожин. Порядок из хаоса ).

Глава 4. То, что меня убивает, делает других посильнее

В системе одни компоненты – хрупкие, к примеру, люди, – довольно часто приносятся в жертву для благополучия других компонентов либо целого. Любое начинание в бизнесе должно быть хрупким, лишь наряду с этим условии вся экономика будет антихрупкой. Эта закономерность, среди другого, разрешает предпринимателю быть успешным: отдельные компании неизменно хрупки, бо льшую их часть в итоге ожидает неудача. К примеру, рестораны хрупки, они соперничают между собой, но как раз по данной причине совокупность местных ресторанов антихрупка. Если бы любой ресторан по отдельности был устойчив, другими словами бессмертен, ресторанный бизнес в целом был бы инертен либо не сильный и не предлагал бы ничего, не считая общепита в советском стиле. Отдельные части в системы должны быть хрупкими, дабы в итоге стала антихрупкой вся система. Либо же организм сам по себе возможно хрупким, но информация, закодированная в воспроизводимых организмом генах, будет антихрупкой.

Митридатизация и гормезис – это всего лишь весьма не сильный формы антихрупкости, при которых выигрыш от переменчивости, случайности либо вреда ограничен, а по окончании превышения конкретной дозы действия нужный эффект исчезает, уступая место своей противоположности. Упомянутые явления предлагают нам посмотреть на тело снаружи и разглядывать его как что-то цельное, тогда как на деле все возможно мало сложнее. Имеется более сильная разновидность антихрупкости, связанная с эволюцией и хорошая от гормезиса. Снаружи она напоминает гормезис – закаливание вредом, но лишь снаружи. Изнутри все выглядит по-другому. Эта разновидность антихрупкости – эволюционная, и действует она на информационном уровне, где информация – это гены. В отличие от гормезиса, тут отдельный компонент в ответ на стресс не делается посильнее – он умирает. Наряду с этим он дает преимущество другим компонентам, и те выживают, сохраняя качества, каковые улучшают целое, что и ведет к модификациям. Антихрупкость в этом случае появляется не у организмов, каковые по природе не сильный, а у генетического кода, который переживает их смерть.

Природа меняет сама себя на каждом шагу и любой миг модифицирует собственную стратегию. Перенесем сказанное на экономику и социум. Руководи природа экономикой, она не стала бы непрерывно финансировать ее компоненты, дабы те жили очень долго. У природы не было бы ни штата управленцев, ни отделов, каковые занимаются прогнозами и пробуют перехитрить будущее.

Посмотрев на историю как на сложную, подобную природе систему, мы заметим, что она, в точности как природа, не дает империям господствовать всегда, кроме того в случае если сверхдержавы вроде Вавилона, Египта, Персии, Рима и нынешней Америки считают, что их могущество некуда не убежит. Главное правило курса Управление Тёмными лебедями: природа (и подобная ей система) обожает разнообразие среди организмов больше, чем разнообразие в раздельно взятого бессмертного организма. При гормезисе отдельный организм получает пользу от вреда напрямую, но эволюция работает по-другому: отдельный организм повреждается и гибнет, а пользу из его смерти извлекают другие, выжившие организмы и сменяющие их поколения.

Перефразируя вышеприведенный аргумент: гормезис – это метафора прямой антихрупкости, в то время, когда организм извлекает пользу из вреда сам по себе; в ходе эволюции выгоду от вреда получает что-то, стоящее выше организма по иерархической лестнице. Снаружи думается, что это и имеется гормезис, но изнутри видно, что имеется те, кто выиграл, и те, кто проиграл.

Как функционирует подобная многоуровневость? На дереве имеется большое количество громадных веток, каковые выглядят как мелкие деревья; на этих ветках, со своей стороны, имеется большое количество веток мельче, каковые также выглядят как деревья, лишь еще более скромного размера. Это проявление фрактального самоподобия (понятие введено математиком Бенуа Мандельбротом; подробнее см. Бенуа Мандельброт. (Не)послушные рынки: фрактальная революция в финансах ). Похожая иерархия имеет место и в других сообществах, пускай мы видим только один – внешний – уровень. Клетка тела представляет собой сообщество межклеточных молекул; организм – это сообщество клеток; вид – сообщество организмов. Усиление вида как такового является следствием отдельных организмов; сам организм улучшается за счет отдельных клеток; аналогию возможно продолжить в обе стороны.

Отношения между хрупкостью, ошибками и антихрупкостью возможно упрощенно представить следующим образом. Если вы хрупки, для вас принципиально важно, дабы все шло по заблаговременно определенному замыслу, а отклонения от этого замысла были по возможности минимальными, – они вам скорее повредят, чем окажут помощь. Вот из-за чего хрупкость изначально требует предсказуемости – и, напротив, предсказуемые системы делают нас уязвимыми. Если вы жаждете отклонений и вас не заботит разброс будущих результатов, поскольку бо льшая часть этих результатов обернется для вас выгодой, значит, вы антихрупки. Вы используете ошибку как источник информации. В случае если любая проба дает вам сведения о том, что не работает, вы яснее видите верное решение, – соответственно, любая попытка делается более полезной, и вы принимаете ошибки, скорее, как издержки. По пути к результату вы, само собой разумеется, делаете массу открытий.

Обучаться на чужих ошибках. Инженер и историк инженерного дела Генри Петроски предлагает весьма любопытное рассуждение. Если бы Титаник не пал жертвой известной ужасной трагедии, мы продолжали бы строить океанские лайнеры все большего и большего размера – и следующая трагедия носила бы еще более масштабный темперамент. Значит, погибшие были принесены в жертву для большего блага; смерть Титаника, без сомнения, спасла больше жизней, чем унесла. История Титаника наглядно демонстрирует отличие между выгодой для системы в целом и вредом для некоторых ее частей.

Системы возможно поделить на хорошие и нехорошие. Хорошие системы, такие как система авиаперелетов, выстроены так, дабы ошибки оставались небольшими и обособленными – а в действительности были связаны с другими ошибками обратной зависимостью: конкретная ошибка снижает возможность будущих сбоев. Из этого видно, что одна среда возможно антихрупкой (авиация), а другая – хрупкой (современная экономика с ее твёрдыми взаимосвязями типа мир – это громадная деревня).

Любая авиакатастрофа делает следующую менее возможной; каждое банкротство банка делает следующее более возможным. Конструируя совершенную социально экономическую систему, мы должны устранить второй тип ошибки, в то время, когда отдельный промах перерастает в целую эпидемию.

Мое определение неудачника таково: совершив ошибку, неудачник не анализирует обстановку, не извлекает выгоду из своей оплошности, приходит в замешательство и замыкается в себе – вместо того, дабы радоваться, что он определил что-то новое; он пробует растолковать, из-за чего совершил ошибку, вместо того, дабы двигаться дальше. Такие типы довольно часто считают себя жертвами заговора, нехорошего руководства либо скверной погоды.

Предприниматели постоянно стремятся получить антихрупкость либо как минимум неуязвимость. Это не обязательно сходится с интересами коллектива – другими словами экономики в целом. Соответственно, свойства суммы (совокупности) отличаются от свойств каждого слагаемого (части). На деле совокупность хочет, дабы ее частям был причинен вред. Нарушая работу данной модели своими дотациями, правительства, в большинстве случаев, благоволят определенному классу компаний, каковые велики и разрешают себе потребовать: дескать, спасите нас, в противном случае упадёт вся экономика. Парадокс, но правительственное вмешательство и социальная политика сплошь и рядом бьют по тем, кто не сильный, и усиливают тех, кто и без того крепок.

Прошедшие через опробование, само собой разумеется, посильнее группы, существовавшей до опробования, – но как раз как коллектив, а не как индивиды, по причине того, что более не сильный индивиды погибли. Кто-то заплатил жизнью за то, дабы система стала идеальнее. Как гуманист, я против антихрупкости систем за счет индивидов, по причине того, что, в случае если направляться данной логике, выйдет, что мы, люди, не имеем никакой ценности любой сам по себе. Но, экономика, которая бережет хозяйственных субъектов по отдельности, выжить не в состоянии; такая защита вредит всем, сдерживание эволюционных процессов для блага индивидов никому не требуется. Но в наших силах обезопасисть членов общества от голода, дать им социальную защищенность. И уважение. Либо кроме того больше, как мы заметим потом.

КНИГА II. НОВОЕ ВРЕМЯ И ОТРИЦАНИЕ АНТИХРУПКОСТИ
Глава 5. Ливанский рынок и офисное здание

Доход частников, водителей такси, девушек легкого поведения (весьма старая профессия), плотников, портных, сантехников и стоматологов колеблется, но мелкий опытный Тёмный лебедь, который может всецело лишить человека дохода, этих людей не клюнет. Их риск очевиден. Другое дело – наемные работники: их доход не колеблется, но может неожиданно стать равным нулю по окончании звонка из отдела кадров. Риск наемных работников скрыт. Благодаря переменчивости карьера частника обретает определенную антихрупкость: маленькие колебания заставляют его адаптироваться, неизменно изменяться, выяснять что-то новое и все время находиться под давлением событий, вынуждающих приспосабливаться. Отличие между двумя типами колебаний доходов распространяется на политические системы и практически на все окружающие нас явления. Неестественное сглаживание переменчивости дает эквивалент дохода наемного работника: ровный, постоянный, но хрупкий.

К сожалению, мы делаем системы более хрупкими – либо лишаем их антихрупкости, – защищая их от случайностей. Чем старательнее вы избегаете небольших ошибок, тем больший урон вам нанесут большие. Чем более переменчива система, тем менее она уязвима в отношении Тёмных лебедей.

Швейцария – последняя заметная на мировом уровне страна, которая есть не национальным страной, а группой небольших самоуправлений (кантонов), предоставленных самим себе. Группа самоуправлений с очаровательно провинциальными дрязгами, со всеми их внутренними спорами и враждующими индивидами образует достаточно милое и стабильное государство.

Колебаниями снизу вверх – либо шумом – я именую вид политической переменчивости, который возможно замечать в самоуправлении: это небольшие ссоры и трения, касающиеся повседневных дел. Они немасштабируемы (либо, как говорят, инвариантны при трансформации масштаба), другими словами если вы увеличите масштаб самоуправления, скажем, умножите количество людей в сообществе на сто, на выходе окажется совсем другая динамика.

Как раз в самоуправлении, а не в огромной системе, свою роль играется биология. Правительство защищено от уколов совести (и не краснеет от стыда), лишено эмоциональной реакции на перерасход средств и другие провальные шаги, скажем, на убийства мирных обитателей во Вьетнаме. Но в то время, когда индивиду приходится наблюдать в глаза согражданам, его поведение изменяется.

Тот же эффект снизу вверх применим к законам. Итальянский философ и правовед Бруно Леони в книге Свобода и закон обосновывал, что право, в базе которого лежит интерпретация судей, более надежно (из-за разнообразия прецедентов), чем подробные и негибкие кодексы, так что к нему также применимо понятие неуязвимости. Да, выбор суда возможно лотереей – однако указанный принцип разрешает избежать широкомасштабных ошибок.

В Швейцарии традиционно низок уровень университетского образования (если сравнивать с остальными богатыми государствами). Швейцарская модель кроме того в банковском деле вплоть до нынешнего момента базируется на ученичестве, на передаче знаний от мастера к ученику, и знания эти не столько теоретические, сколько опытные. Иными словами, база тут – техне (практические навыки и know how, знать, как), а не эпистеме (книжное знание и know what, знать, что).

Переменчивость порождает вид случайности, который я именую Среднестаном, множество колебаний, пугающих, но в совокупности гасящих друг друга. В отличие от Среднестана, неуправляемый Крайнестан, в большинстве случаев, стабилен, но время от времени там царит полный хаос, исходя из этого ошибки в Крайнестане чреваты страшными последствиями. В первом изменений большое количество, но все они незначительны, во втором перемены редки и масштабны. Два типа случайности отличаются как следует (рис. 3).

Рис. 3. Шум в самоуправлениях (первый график) в сравнении с централизованными – либо управляемыми людьми – системами (второй график); либо, аналогично, доход таксиста (первый) и доход наемного работника (второй). Второй график изменяется ступенчато, от одного Тёмного лебедя к другому. Чрезмерное вмешательство в плавные процессы либо процессы саморегулирования ведет к тому, что система одного типа, Среднестан, преобразовывается в систему другого типа, Крайнестан. Данный принцип распространяется на все виды систем с ограниченной переменчивостью, такие как здоровье, политика, экономика. Точно так же Силиконовая равнина, которую развивают предприниматели (первый график), отличается от финансовой системы (второй график).

Считается, что планирование оказывает помощь корпорациям выжить, но это миф: мир через чур случаен и непредсказуем и не разрешает видеть будущее. Корпорация выживает, по причине того, что ее приспособленность взаимодействует с изменяющейся внешней средой.

Мясник откармливает индюшку тысячу дней; с каждым днем аналитики все больше убеждаются в том, что мясники обожают индюшек с возрастающей статистической достоверностью. Мясник продолжает откармливать индюшку, пока до Дня благодарения не останется пара дней. Тут мясник преподносит индюшке сюрприз, и она вынуждена пересмотреть свои теории – как раз тогда, в то время, когда уверенность в том, что мясник обожает индюшку, достигла апогея и жизнь индюшки помой-му стала спокойной и удивительно предсказуемой (рис. 4). Отсутствие доказательств близости трагедии еще не свидетельствует, что мы доказали, словно бы трагедии не будет.

Рис. 4. Индюшка применяет доказательства; не зная о Дне благодарения, она делает правильный прогноз, основываясь на прошлых событиях

Династии Древнего Египта правили царством не как империей, но как единой страной, а это далеко не одно да и то же – как мы видели, различные типы управления дают на выходе различные типы переменчивости. Национальные страны надеются на централизованную демократию, тогда как империи вроде Римской и Османской надеялись на местные элиты, разрешая городам странам процветать и частично сохранять всамделишную автономию. Римляне и турки допускали местную автономию не из любви к свободе других людей; просто так им было эргономичнее. Сочетание преимуществ империи (в некоторых сферах) и полунезависимых регионов (предоставленных самим себе) более стабильно, чем централизованное национальное государство.

взглянуть на Европу до создания национальных стран Германии и Италии. Европа складывалась из дробящейся аморфной массы небольших псевдостран и городов стран, каковые все время враждовали между собой – и образовывали разные альянсы. Напряжение постоянно сохранялось, но ни при каких обстоятельствах не влекло за собой важных последствий. В противном случае говоря, Европа была Среднестаном. Создание национальных стран во второй половине XIX века выяснилось заразным и стало причиной двум мировым войнам. То же происходит в экономике, где стала вероятной обстановка победитель получает все и начали господствовать редкие события. Система псевдостран похожа на ресторанный бизнес, о котором заходила обращение ранее: он переменчив, но глобальных ресторанных кризисов не бывает – в отличие, скажем, от банковских.

Глава 6. Скажите им, что я обожаю (ограниченную) случайность

Осел, одинаково страдающий от голода и от жажды и застывший на равном расстоянии от пищи и воды, неизбежно погибнет от недоедания и обезвоживания. Спасти осла возможно, в случае если случайно подтолкнуть его в одном либо другом направлении. Буриданов осел – метафора, названная по имени средневекового философа Жана де Буридана, который – в числе других, сверхсложных вещей – внес предложение и данный мысленный опыт. В то время, когда какие-то системы застыли в страшном тупике, разбудить и высвободить их под силу случайности – и лишь случайности. Ясно, что отсутствие случайности в этом случае тождественно гарантированной смерти.

Рассмотрим металлургический отжиг – метод придания металлу большей прочности и однородности. Отжиг пребывает в нагреве и контролируемом охлаждении материала, благодаря чему возрастает размер кристаллов и устраняются их недостатки. Обстановка тут та же, что и с буридановым ослом: нагрев заставляет атомы покинуть первоначальное положение и пройти через фазы с высокой свободной энергией; охлаждение дает атомам больше шансов стать частями новой, более крепкой структуры. Древние знали об отжиге… политическом: члены афинских собраний выбирались при помощи жребия, другими словами способа, защищавшего систему от вырождения.

Подведем итог: в то время, когда переменчивость подавляется искусственно, беда не только в том, что система делается очень хрупкой; беда в том, что в то же самое время у нас нет видимых оснований для тревоги. Помимо этого, стоит не забывать, что переменчивость – это информация. Системы, каковые выглядят неколебимыми и практически не изменяются, на деле аккумулируют невидимый риск. Не смотря на то, что ведущие политики и экономисты заявляют, что мешают флуктуациям, дабы сделать систему стабильной, эти люди добиваются обратного результата. Искусственно стреноженные системы становятся жертвами Тёмных лебедей. В аналогичной среде в итоге случается страшная трагедия того типа, который возможно видеть на рис. 3. Одно из посланий жизни: без изменений нет стабильности.

Мое определение нового времени: это среда, в которой господствует крупномасштабная деятельность человека, направленная на систематическое сглаживание шероховатостей мира и подавление переменчивости и стрессоров. История национального страны – это история концентрации и накопления людских ошибок. Новое время начинает с госмонополии на принуждение, а заканчивает госмонополией на налоговую безответственность.

Глава 7. Наивное вмешательство

Как очистить зубы от камня

Рассмотрим необходимость сделать что-нибудь на показательном примере. В 1930-х годах нью-йоркские доктора осмотрели 389 детей; 174 из них была рекомендована тонзиллэктомия – удаление нёбных миндалин. Оставшихся 215 детей снова повели к другим докторам, и те постановили, что 99 из них нуждаются в операции. В то время, когда оставшиеся 116 детей посетили третий состав докторов, хирургическое вмешательство советовали пятидесяти двум из них. Данный пример не только дает представление о вреде, который причиняют люди, вмешивающиеся в чужую жизнь, но, хуже того, говорит о том, что мы довольно часто не поймём необходимость выяснить точку безубыточности между вредом и выгодами. Мы будем именовать это желание оказать помощь наивным вмешательством.

Ущерб от лечения (в большинстве случаев скрытый либо отложенный), который превышает пользу, называется ятрогенным (причиненным доктором; ятрос – это лекарь по-гречески). Фармацевтические компании и другие заинтересованные группы побуждают нас лечиться чаще, чем нам это необходимо, причиняя тем самым вред, который не кидается в глаза и не считается ошибкой. Ятрогения усугубляется проблемой агента и принципала, которая появляется, в то время, когда у одной стороны (агента) имеется личная заинтересованность, не совпадающая с интересами стороны, применяющей его услуги (принципала). Эта неприятность выходит на первый замысел, в то время, когда брокер и доктор, пекущиеся в конечном счете о своем банковском счете, а не о вашем денежном и медицинском здоровье, дают вам совет исходя из того, что выгодно им, а не вам. Точно так же политиков заботит только их карьера.

Медики знали о ятрогении как минимум с IV века до н. э. Primum non nocere – в первую очередь не навреди – это первый принцип медицины, приписываемый Гиппократу. Возможно перенести концепцию ятрогении на другие сферы жизни. Так как невмешательство не влечет за собой никакой ятрогении, источник вреда – это отрицание антихрупкости вплоть до теории, по которой без нас, людей, мир не будет вертеться так, как должен. Итак, в случае если мы видим наивное вмешательство, да и любое вмешательство, без ятрогении не обойдется.

Быть может, мысль капитализма – это эффект, противоположный ятрогении: обращение о неумышленных, но не столь уж неумышленных последствиях некоего действия, в то время, когда системе удается преобразовывать эгоистические (либо, правильнее, не обязательно благие) цели индивида в положительные результаты для коллектива.

У социологов и экономистов нет встроенного понятия о ятрогении, как нет, само собой разумеется, и слова для этого явления. Наблюдение эмпирических закономерностей в отсутствие внятной теории, которая их растолковывала бы, ученые именуют феноменологией. Теории суперхрупки; они появляются и исчезают, опять появляются и исчезают, снова появляются и исчезают; феноменология остается, и я не верю, что люди не знают очевидного: феноменология неуязвима и пригодна к применению, а теории, пускай они и пользуются огромным спросом, ненадежны и не могут служить базой для принятия решения (если не считать физику). К примеру, на протяжении холодной войны Университет Чикаго продвигал теории свободного рынка (laissez faire), а МГУ учил противоположному, в это же время их физические факультеты имели схожие мнения.

Основная обстоятельство финансового кризиса, начавшегося в 2007 году, – это ятрогения, которая была обусловлена попыткой мегахрупкодела Алана Гринспена – непременно, главного экономического вредителя всех времен и народов, – сгладить цикл бумов и спадов. В итоге риск был загнан под ковер и копился там, пока не подорвал экономику. В истории Гринспена больше всего угнетает то, что данный человек – либертарианец и помой-му уверенный в том, что необходимо предоставлять системы самим себе; выходит, люди способны дурачить себя до бесконечности.

Подобные попытки стереть с лица земли экономический цикл ведут к мегахрупкости. Как мелкие локальные пожары освобождают лес от огнеопасного материала, так и маленькие локальные пертурбации в экономике выбраковывают уязвимые компании, разрешая им рано уйти на покой (так что они смогут начать все заново) и минимизировать долговременный ущерб системе.

Разрешите предостеречь вас от неверного истолкования моих слов. Я не против вмешательства как такового. Я говорю на данный момент лишь о том, что нам нельзя закрывать глаза на естественную антихрупкость систем и их свойство к самовосстановлению; мы должны бороться со своим жаждой вредить им и делать их хрупкими, не давая системам залечивать раны.

Что мы должны контролировать? В большинстве случаев, вмешательство с целью сократить размер объектов (компаний, аэропортов, источников загрязнения), концентрацию и скорость полезно, по причине того, что сокращает риск Тёмного лебедя. Скажем, с 1970-х годов говорится о том, что ограничение скорости на шоссе (в действительности, а не на бумаге) очень действенно и ведет к увеличению уровня безопасности. Это звучит правдоподобно: возможность автокатастрофы возрастает с ускорением (другими словами нелинейно) в зависимости от скорости, потому, что в ходе эволюции мы не развили инстинкт, разрешающий защититься от громадных скоростей. Но я принимаю и аргумент неприятной стороны: регулирующий дорожный символ вряд ли сокращает риск, потому что водители становятся более легкомысленными. Опыты продемонстрировали, что бдительность ослабевает, в то время, когда человек отдает контроль над системой в чужие руки (снова же, недостаток гиперкомпенсации). Автомобилистам необходимы стрессоры и напряжение, порождаемое эмоцией опасности, – они воздействуют на внимательность и контроль над риском лучше, чем внешний регулятор. На регулируемых переходах пешеходы гибнут чаще, чем в то время, когда переходят улицу в неположенном месте. Либертарианцы время от времени приводят в пример Драхтен, город в Нидерландах, где проводится прекрасный опыт. С улиц там убраны все дорожные символы. Отмена регулирования стала причиной увеличению уровня безопасности, что подтверждает: внимательность антихрупка, она заостряется, в то время, когда человек чувствует опасность и ответственность.

Представьте себе человека, которого мы в быту именуем невротиком. Он энергичен сверх всякой меры, всегда кривится, говорит сбивчиво. В то время, когда он пробует о чем-то поведать, его голова все время поворачивается то в одну, то в другую сторону. В офисе он берет на заметку все, что видит и слышит, и систематически превращает маленьких мух в слонов. Глагол горячиться придумали для таких, как он: эти люди не реагируют – они горячатся по любому предлогу. Личная – либо интеллектуальная – неспособность отличить шум от сигнала именно и лежит в базе чрезмерного вмешательства.

При принятии решений в бизнесе и экономике зависимость от информации ведет к плохим побочным эффектам: современные средства коммуникации делают доступной самую разнообразную данные, и чем глубже мы погружаемся в инфопоток, тем больше сталкиваемся с откровенной ахинеей. Чем глубже вы окунаетесь в инфопоток, тем больше шума получаете, причем количество шума возрастает стремительнее, чем количество нужных сведений. Предположим, что для статистики по годам сигнал и шум соотносятся как один к одному (на единицу сигнала приходится единица шума). В случае если сейчас взглянуть те же данные по дням, отношение изменится: 95 процентов информации будет относиться к шуму и всего пять процентов – к сигналу. А вдруг взглянуть на трансформации по часам, как делают люди, следящие за новостями и трансформациями рыночной цены, шум будет составлять 99,5 процента, а сигнал – всего полпроцента. Добавим к сказанному психологический аспект: мы созданы, дабы ловить суть, и излишне эмоционально реагируем на шум.

Довольно много шума появляется оттого, что СМИ сделали культ из происшествия. В Америке каждый день умирают 6200 человек, и многие смерти возможно не допустить. Но СМИ предпочитают освещать каждые случайные события с мельчайшим налетом сенсации (ураганы, нелепые происшествия, трагедии маленьких самолетов), предлагая нам все более искаженную карту настоящего риска.

Как очистить зубы от камня

Люди, растолковывающие происхождение массовых беспорядков, значительно чаще путают катализатор с обстоятельством. Изучать нужно систему и ее хрупкость, а не события. У физиков имеется теория перколяции, изучающая свойства хаотической среды, а не отдельные элементы данной среды. Не имеет значения, сколько долларов вы тратите на изучения; предсказывать революции – совсем не то, что играться в карты. Нам ни при каких обстоятельствах не удастся перевоплотить политику и экономику в послушную случайность блек-джека.

Глава 8. Предсказание как дитя нового времени

Прогнозы – вещь отнюдь не безобидная. Они порождают ятрогению. Предсказание возможно откровенно губительным для тех, кто принимает риск. Нашу жизнь значительно упрощает то событие, что неуязвимое и антихрупкое в отличие от хрупкого не нуждаются в правильном понимании мира – соответственно, и в предсказаниях также: в случае если у вас имеется счет в банке (и ходовые товары вроде консервированного колбасного фарша, гумус и золотые слитки в подвале), вам не требуется совсем уж точно знать, какое событие возможно затруднит вашу жизнь. Правильный прогноз вам не нужен – в отличие от тех, у кого нет запасов, а, напротив, имеется долги. Они ввиду своей хрупкости должны предвидеть будущее куда правильнее.



По окончании того как событие случилось, нам необходимо осознать: мы виноваты не в том, что не смогли что-то угадать, но в том, что не смогли уразуметь (анти)хрупкость. Нам необходимо задать вопрос себя: Из-за чего мы создали что-то столь хрупким в отношении данного типа событий? Не заметить приближение цунами либо экономического провала простительно; создать хрупкий дом либо хрупкую экономическую систему – преступно.

Социальная, экономическая и культурная жизнь входят в сферу Тёмного лебедя, наше физическое существование – в большинстве случаев, нет. Мысль в том, дабы поделить области жизни на те, где Тёмные лебеди непредсказуемы и значительны, и на те, куда они залетают редко и не чреваты важными последствиями – либо вследствие того что предсказуемы, либо вследствие того что несущественны.

КНИГА III. МИР БЕЗ ПРЕДСКАЗАНИЙ
Глава 9. Жирный Тони и хрупкоделы

Ниро [1] осознал, что для человека, желающего осознать что-то более глубоко, нет ничего страшнее, чем изучить что-то более глубоко. Любопытство – это зависимость, оно антихрупко и улучшается по мере того, как ты пробуешь его удовлетворить. Избыточное богатство, если вы в нем не нуждаетесь, преобразовывается в ярмо. Богатство работало нелинейно. По окончании какого-либо уровня оно начинало вечно усложнять вашу жизнь, заставляя тревожиться о том, не обманывает ли вас управляющий одним из загородных домов, работающий спустя рукава; подобная тревога умножалась вместе с числом денег. В системе, которая базируется на вербальных предупреждениях, преобладают не любящие рисковать пустомели. Они не начнут уважать вас и ваши идеи, пока вы не отберете у них деньги.

Глава 10. Сенека: утраты и приобретения

Успех ведет к асимметрии: сейчас вы имеете возможность утратить больше, чем получить. Умный человек неизменно работает со своими чувствами, дабы исключить боль от ущерба. Достигнуть этого возможно, уничтожая в воображении собственное имущество, дабы позже тебя не расстроили никакие утраты. Переменчивый мир уже не сможет сломить тебя. С данной точки зрения стоицизм учит приручать, а не истреблять эмоции. Стоики не призывают нас преобразовываться в овощи. Мой идеал современного стоического мудреца – это человек, преобразующий ужас в благоразумие, боль в данные, ошибки в инициативу, желание в воздействие.

Сейчас передо мной стоит задача соединить четыре следующих элемента фундаментальной асимметрией:

Хрупкое больше теряет, чем получает, его затраты больше доходов, оно асимметрично, и эта асимметрия негативна
и
Антихрупкое больше получает, чем теряет, его доходы больше затрат, оно асимметрично, и эта асимметрия благоприятна.

Глава 11. Ни при каких обстоятельствах не женись на рок звезде

Стратегия штанги (она же двухуровневая стратегия) – это метод получить антихрупкость и переместиться в правую колонку Триады. Первый ход к антихрупкости содержится в уменьшении утрат, а не в повышении приобретений. Уменьшение хрупкости – не возможность, а требование. Не бывает так, что посылка сперва повреждается в негативных условиях, а позже, в то время, когда условия постоянно совершенствуются, умудряется сама себя починить. Хрупкость похожа на храповой механизм, разрешающий оси вращаться лишь в одном направлении. В это же время ответственна не только цель – ответствен и путь к ней, последовательность событий. Ученые говорят в таких случаях о зависимости от последовательности.

Тот, кто знает о зависимости от последовательности, не отделяет экономический рост от риска рецессии, денежные доходы – от риска убытка и банкротства, эффективность – от опасности трагедии. В случае если вещь хрупка, не имеет значения, что вы предпринимаете, дабы она стала лучше либо действеннее, пока риск того, что эта вещь погибнет, сохраняется.

Практически все решения проблем, связанных с неопределенностью, имеют форму штанги. Штанга призвана иллюстрировать идею сочетания поделённых крайностей и уклонения от середины. В нашем контексте штанга не всегда симметрична: она просто складывается из двух крайностей, между которыми ничего нет. С позиций эксперта, вернее именовать то, о чем мы говорим, двухуровневой стратегией. Иными словами, мы всячески уклоняемся от риска с одной стороны и всячески принимаем риск с другой, а не практикуем средний, либо сволочной умеренный, риск, что по сути своей – лохотрон (данный умеренный риск возможно подвержен громадным погрешностям измерения). В итоге штанга из-за своей конструкции ведет к понижению риска утраты, а риск трагедии сводится к нулю.

Биологические системы изобилуют стратегиями штанги. В животном мире самки некоторых моногамных видов (включая людей), в большинстве случаев, выходят замуж за бухгалтеров и им аналогичных, а то и еще более бесцветных особей вроде экономистов, – за стабильных самцов, каковые в состоянии обеспечить семью. Наряду с этим самки время от времени изменяют им с агрессивными альфа самцами, рок звездами, и это – часть двойной стратегии. Ограничивая утраты, самки одновременно с этим идут на внебрачное спаривание, чтобы получить генетические блага, либо большое наслаждение, либо то и другое сходу.

Пословица на идише: Заботьтесь о том, дабы не было нехорошего, а лучшее само о себе позаботится. Эта мудрость думается банальной, но такой не есть: поразмыслите о том, сколько людей привыкло заботиться о лучшем в надежде на то, что нехорошее не произойдёт само собой. К примеру, возможно менять профессии: что-нибудь весьма надёжное, позже что-нибудь авантюрное.

В социальной политике стратегия штанги – защищать весьма не сильный и разрешать сильным делать свою работу, а не помогать среднему классу консолидировать привилегии, блокируя эволюцию и создавая всевозможные экономические неприятности, каковые больнее всего бьют по бедным.

Мой подход к сочинительству возможно обрисовать следующим образом: я пишу, с одной стороны, литературные эссе, каковые может осознать любой, с другой, статьи для экспертов, и ничего посередине. Я исповедую следующий режим физических упражнений: на начальной стадии ты поднимаешь большие тяжести, на втором – не делаешь ничего.

Бо льшая часть вещей и явлений в правой колонке Триады связаны с идеей штанги – это нужное условие, но не достаточное. Стоицизм – это одомашнивание, а не устранение чувств; штанга – это одомашнивание, а не устранение неопределенности. И снова мы видим зависимость от контекста. Люди считают страхование дома необходимостью, а не частью денежной стратегии, но в то время, когда речь идет о портфеле ценных бумаг, они расценивают обстановку по-иному – из-за того, как сделки с ценными бумагами описываются в массмедиа. Многие уверены, что моя мысль штанги – это стратегия, которую необходимо проверить на потенциальный возврат инвестиций. Сущность в другом. Штанга страхует выживание; это не возможность, но необходимость.

КНИГА IV. ОПЦИОНАЛЬНОСТЬ, ТЕХНОЛОГИЯ И МУДРОСТЬ АНТИХРУПКОСТИ

В Сумме теологии святого Фомы Аквинского читаем: Действующее движет только постольку, потому, что пытается к цели. Иначе говоря предполагается, что люди, каковые что-то делают, знают, к чему они стремятся. Эта ошибка делает нас очень и очень хрупкими. Мы будем именовать телеологическим (от греч. телос, итог, цель) заблуждением следующую иллюзию: вы точно понимаете, куда идете, более того, вы точно знали, куда шли, в прошлом.

Как очистить зубы от камня

Рациональный фланёр – это человек, который, в отличие от туриста, производит перерасмотрение свой маршрут на каждом шагу, дабы сделать его зависимым от получения новой информации. Непостоянство фланёра хорошо в бизнесе и жизни, но лишь не в личной и не в тех делах, каковые касаются других. Противоположностью такому подходу в человеческих отношениях есть верность. Свойство отклоняться от заданного курса – это выбор, который мы вольны сделать. Опциональность – это то, что делает вас антихрупким и разрешает извлечь выгоду из позитивной стороны неопределенности, а заодно и уклониться от важного вреда с ее негативной стороны.

Глава 12. Сладкий виноград Фалеса

В Политике Аристотеля имеется занимательная история о досократическом философе и математике Фалесе Милетском. Фалес, как это характерно философам, был беден. Он устал от намеков более предприимчивых друзей, частенько сказавших, что, дескать, кто может, тот делает, а остальные философствуют. Фалес провернул следующий мастерский трюк: он законтрактовал на весну все маслобойни в Милете и на Хиосе, причем заплатил за это низкую цену. Урожай оливок был только богатым, спрос на услуги маслобоен вырос, и Фалес освобождал их обладателей от обязательств по договору на собственных условиях, нажив в ходе большое состояние. После этого он возвратился к философии. Получил он большое количество – быть может, не хватает чтобы стать сверхбогачом, но достаточно, дабы доказать (другим, но, подозреваю, и самому себе также), что философствовал он не впустую и был выше богатства, а не ниже его. Основная мораль имеет отношение к следующему пассажу из Аристотеля: Говорят, он, предвидя на основании астрономических данных богатый урожай оливок… Отсюда ясно, что для Аристотеля обстоятельством успеха Фалеса было некое высшее знание.

Высшее знание? Фалес сделал все, дабы извлечь выгоду из недостаточного знания – и тайного свойства асимметрии. Секрет асимметрии утрат и приобретений пребывает в том, что Фалесу не требуется было считывать со звездного неба через чур много информации. Он попросту заключил сделку, в котором имелась асимметрия, четко выраженная в своей чистейшей форме. Речь заходит об опционе, который дает клиенту право, но не обязательство; очевидно, для другой стороны, именуемой продавцом, это, напротив, обязательство, но не право. У Фалеса имелось право – но не было обязательства – применять маслобойни , если на их услуги резко возрастет спрос; у другой стороны было обязательство, а не право на него работать. Фалес заплатил за эту привилегию маленькую цену, его утраты были ограничены, а потенциальный доход – велик. Это первый зафиксированный опцион в истории.

Опцион – это агент антихрупкости. Денежные опционы смогут быть весьма дорогими, по причине того, что люди знают, что это опционы и кто-то реализовывает их и назначает цену, – но самые занимательные опционы бесплатны либо, в нехорошем случае, недороги. Опциональность – свойство сделок и обстановок, в которых присутствует возможность выбора.

Разберем асимметрию Фалеса и любого аналогичного выбора (рис. 5). На горизонтальной оси отображается арендная плата, а на вертикальной – соответствующая прибыль в финансовом выражении. Рисунок демонстрирует асимметрию: в данной ситуации выигрыш больше в первом случае (если вы правы, вы получите кучу денег), чем во втором (если вы не правы, вы утратите совсем чуть-чуть).

Рис. 5. Антихрупкость Фалеса. Он платит немного, а взять может большое количество. Между выгодой и утратами отмечается асимметрия.

У опционов имеется одно превосходное свойство: не имеет значения, каков средний итог сделки, принципиально важно, каков ее благоприятный финал (негативные по окончании какой-то точки не считаются). Бизнес, которому по душе не среднее значение, а дисперсия около него, – это продажа предметов роскоши. На хвосты распределения доходов – экстремальные значения переменной – значительно посильнее воздействует не изменение среднего, а повышение либо уменьшение неравенства в доходах. Вот из-за чего раздулся пузырь цен на недвижимость в центре Лондона: на них повлияло неравенство в России и государствах Персидского залива. Источником развития общества возможно не рост средних показателей, как на Востоке, а повышение числа людей в хвостах.

У того, кто владеет опциональностью, нет особенной потребности в том, что принято именовать разумом, знанием, смекалкой, сноровкой и другими словами, каковые означают сложные процессы, происходящие в клетках мозга. Вам просто не нужно появиться правым через чур довольно часто. Все, что вам направляться понимать, – это как не делать неумные вещи, дабы не навредить себе (недеяние), и как определять, что результат сложился в вашу пользу, в то время, когда так и имеется в действительности. (Сущность в том, что оценивать результат направляться не до, а по окончании того, как стали известны результаты.) Свойство опциона, которое разрешает нам быть безумными либо, как альтернатива, разрешает извлечь больше выгод, чем гарантируют нам наши знания, я буду именовать дальше философским камнем либо склонностью к выпуклости.

Великий французский биолог Франсуа Жакоб ввел понятие выбора и связанных с ним черт в природных системах. Речь заходит о способе проб и ошибок, который называется французским словом бриколаж. Бриколаж либо прилаживание – это попытка создать что-то новое из повторно применяемых материалов, каковые в другом случае пошли бы в расход. Природа вовсю эксплуатирует опциональность; она показывает нам, как опциональность может заместить разум (целеполагание). Мы будем именовать способ проб и ошибок прилаживанием. в то время, когда небольшим ошибкам сопутствуют громадные успехи (рис. 6). Все около говорят об удаче и о пробах и ошибках, но результаты дискуссии никого не радуют. Из-за чего? Позже что дело не в удаче, а в опциональности. Успех нельзя эксплуатировать по определению: пробы и ошибки смогут вылиться в провал. В это же время опциональность разрешает применять лучшие проявления удачи.

Рис. 6. Механизм опциональных проб и ошибок (модель ошибайся довольно часто), либо выпуклое прилаживание. Малозатратным ошибкам, большой убыток от которых известен, сопутствует громадная (неограниченная) потенциальная прибыль. Это главное свойство позитивных Тёмных лебедей: выгоды от них ничем не ограничены (в отличие от лотерейных билетов) либо, в случае если правильнее, предел таких выгод малоизвестен; наряду с этим урон от ошибок ограничен и известен.

Опцион = асимметрия + рациональность

Рациональность содержится в том, дабы оставлять себе все хорошее и отбрасывать все нехорошее, в противном случае говоря, извлекать пользу и ничего, не считая пользы. Как мы видели, у природы имеется фильтр, благодаря которому она сохраняет хороший плод и избавляется от нехорошего. Тут и кроется отличие между антихрупкостью и хрупкостью. У хрупкости нет выбора. А антихрупкое по необходимости делает выбор и выбирает лучшую из возможностей. При пробах и ошибках рациональность содержится в том, дабы не отбрасывать тот итог, который существенно лучше прошлого.

Жизнь – это долгая гамма. (На жаргоне трейдеров долгая свидетельствует выгоду, маленькая – утраты, а гамма – это наименование для нелинейности опционов; так, долгая гамма свидетельствует извлекать выгоду из волатильности и переменчивости. Каждый раз, в то время, когда экономисты начинают изучать неопределенность, они совершают роковую ошибку, путая неизмеримую случайность в жизни с поддающейся измерению случайностью в казино. Я именую эту ошибку лудическим заблуждением (от латинского слова ludes – игры). Рисковать не означает играться в казино, а опциональность – это вовсе не лотерейные билеты.

Опцион замещает знание. На деле я не весьма понимаю, что такое чистое знание, потому, что оно неизменно и смутно, и стерильно. Потому я делаю храброе предположение: очень многое из того, чему, согласно нашей точке зрения, мы обязаны знаниям и умениям, в конечном итоге случилось из верно использованных опционов, – а не из того, что, как нам думается, мы понимаем.

Глава 13. Учить птиц летать

Вот история о чемодане на колесиках. От изобретения колеса (предположительно обитателями Месопотамии) до появления красивого чемодана с колесиками (придуманного каким-то производителем дорожных принадлежностей в унылом индустриальном пригороде) прошло целых шесть тысяч лет! На деле это история о том, как мы видим будущее. Нам, людям, недостает воображения – вплоть до того, что мы не знаем, как будут смотреться завтра какие-то ответственные вещи. Случайность кормит нас открытиями с ложки, вот из-за чего нам так нужна антихрупкость.

У способа проб и ошибок имеется решающее преимущество, которое поймут немногие: данный способ на деле вовсе не произволен, благодаря опциональности он требует рационального подхода. С каждой пробой вы приближаетесь к цели (в случае если вам точно известно, чего вы желаете). В ходе проб и ошибок мы можем ход за шагом узнать, в каком направлении нам направляться продвигаться.

Наш разум довольно часто впадает в зависимость от контекста: мы тратим деньги на мебель для офиса и не именуем это убытком, напротив, говорим об инвестиции, но издержки на поиск сокровищ для нас – это убыток.

Экономист Джозеф Шумпетер понимал осознавал, что время от времени необходимо что-нибудь уничтожить чтобы вся система начала работать лучше. Мы будем именовать это творческим разрушением .

В громадном массиве текстов происхождение знания описывается так: теоретические изучения выдают научное знание, которое, в свой черед, порождает технологию, которая, в свой черед, находит использование на практике, которое, в свой черед, ведет к экономическому росту и другим помой-му занимательным вещам. Эта модель носит название бэконовской линейной модели в честь философа Фрэнсиса Бэкона:

Научное сообщество > Прикладная наука и технология > Практика

Но в большинстве областей, каковые я изучил, правильно, именно, обратное. Научное сообщество может развивать науку и технологию, каковые, в свой черед, движут вперед практику, но не намеренно, не телеологически; иначе говоря направленное изучение может оказаться иллюзией.

Советско-гарвардская иллюзия (чтение птицам лекций о полете, и вера в то, что благодаря этим лекциям у птиц и появляются прекрасные умения) относится к классу причинно-следственных иллюзий, именуемых эпифеноменами. Что являются эти иллюзии? Если вы, оказавшись на корабле, станете подолгу стоять на капитанском мостике либо в рубке перед огромным компасом, у вас легко может создаться впечатление, что компас направляет корабль, тогда как он всего лишь показывает, куда корабль движется.

Люди склонны к тому, дабы потом оправдывать те действия, каковые совершаются из эпифеноменальных предпосылок. Диктатор – как и любое правительство – чувствует себя незаменимым, по причине того, что альтернативу ему вообразить тяжело (либо она скрыта заинтересованными лицами). Федеральный резервный банк США, к примеру, может уничтожить экономику, но наряду с этим не утратить веру в собственную эффективность. Люди опасаются альтернатив.

Мы можем разоблачить эпифеномен в культурном дискурсе и публичном сознании, взглянуть на цепь событий и выяснив, неизменно ли одно из них предшествовало другому. Данный способ довел до утонченности Клайв Грэнджер (он и сам был очень утонченным джентльменом), который заслуженно стал лауреатом премии памяти Альфреда Нобеля по экономическим наукам. В случае с эпифеноменами А и Б постоянно идут в одной связке. Но если вы усовершенствуете данный способ и рассмотрите цепь событий, а после этого введете еще одно измерение, время – что случилось раньше, А либо Б? – и подвергнете факты анализу, вам станет ясно, вправду ли А влечет за собой Б.

Как заметил Кьеркегор, мы живем в одном направлении, вперед, а вспоминаем о жизни в противоположном, назад. В то время, когда некто оценивает события прошлого, но сам их не пережил, он поневоле формирует иллюзию каузальности – главным образом вследствие того что запутывается в их последовательности.

Предвзятая выборка (либо Фальшивое подтверждение). Предвзятая выборка опциональна: у того, кто говорит нам историю (и публикует ее), имеется преимущество – он может предъявить результаты, подтверждающие его правоту, и проигнорировать все другое, – и чем больше переменчивость и дисперсия, тем более гладким будет его рассказ (и страшнее то, что он утаил). Человек, владеющий опциональностью – правом выбрать, о чем как раз говорить, – скажет лишь то, что окажет помощь ему добиться цели. Вы предъявляете блага, но скрываете утраты, и получаете на выходе то, что необходимо, – сенсацию.

Глава 14. В то время, когда два явления – это не одно да и то же

В то время, когда мне приходилось нанимать людей на работу, я оценивал их при помощи одного эвристического приема: чем утонченнее и культурнее они изъяснялись, тем больше была возможность того, что они будут считать себя очень действенными в бизнесе (психологи именуют это явление гало-эффектом: люди ошибочно считают, что тот, кто здорово катается на лыжах, будет столь же здорово руководить гончарной мастерской либо отделом банка, либо что хороший шахматист и в жизни просчитывает все ходы наперед). Грубо говоря гало-эффект – это явление, обратное зависимости от контекста (подробнее см. Фил Розенцвейг. Эффект ореола И другие иллюзии, вводящие менеджеров в обман ).

Герой книги с ясным названием Чему я обучился, утратив миллион долларов Джо Сигель, один из самых успешных трейдеров, торгующих зеленым лесом, думает, словно бы это древесина, выкрашенная в зеленый цвет (на деле это пиломатериал из свежесрубленных деревьев, а зеленым его именуют вследствие того что он не высушен). Тот, кто удачно торгует зеленым лесом, не должен сдавать какие-либо экзамены; таких людей отбирают по степени успешности, и прекрасные аргументы никакой роли тут не играются. Эволюции нарративы равнодушны – они ответственны лишь для людей. Эволюции не требуется слово, обозначающее светло синий цвет. Мы будем именовать заблуждением зеленого леса обстановку, в которой человек уверенный в необходимости формального знания, в его преимуществе перед другим, не столь заметным со стороны, менее объяснимым, менее поддающимся описанию.

Урок о том, что два явления – это не одно да и то же, применим большое количество к чему. Имеется что-то (тут – восприятие, идеи, теории) и функция от чего-то (тут – цена, либо действительность, либо что-то настоящее). Беда слияния в том, что люди путают первое со вторым, забывая, что функция владеет совсем другими свойствами. Чем больше асимметрии между чем-то и функцией от чего-то, тем больше и отличие между ними. В итоге может оказаться, что у них нет по большому счету ничего общего.

Великий экономист Ариэль Рубинштейн вовсе не говорит, что его теоретическое знание возможно переведено – им самим – во что-то откровенно практическое. Для него экономика – это басня: сочинитель басен стимулирует воображение слушателей, он может косвенно вдохновить кого-нибудь на что-то дельное, но наставлять и показывать, что именно необходимо делать, ему не положено. Кроме того в случае если экономическая теория осмысленна, ее использование не нужно из модели напрямую, так что нужен естественный механизм, который способом проб и ошибок перевоплотит теорию в практику. К примеру, мысль специализации, которая владела умами экономистов со времен Рикардо (да и до него), доводит страны до нищеты, в случае если использовать ее в лоб, по причине того, что она пробивает дыры в экономике.

Отличие между практикой и описанием – серьёзными вещами, каковые не так , – содержится главным образом в потерянной опциональности явлений. Верное воздействие тут – это антихрупкий итог. Мой аргумент пребывает в том, что в университете учат не выяснять опциональность, а, напротив, не видеть ее в упор (рис. 7).

Рис. 7. Различия между телеологией и опциональностью

Глава 15. История, написанная неудачниками

Никто не опасается, что ребенок, понятия не имеющий о различных теоремах из области аэродинамики и не талантливый решить уравнение движения, не сможет ездить на велосипеде. Нет, мы не превращаем теории в практику. Мы создаем теории на базе практики. Мы можем с уверенностью утверждать, что римляне, красивые инженеры, строили акведуки без помощи математики (римские цифры очень сильно затрудняли квантитативный анализ). В другом случае, вероятнее, не было бы никаких акведуков. Так как у математики имеется очевидный побочный эффект: из-за нее мы склонны чрезмерно все оптимизировать и не оставлять запас, отчего здания становятся более хрупкими. Все мы знаем, что новострой приходит в негодность стремительнее, чем древние дома.

Посмотрите на трактат Витрувия Об архитектуре, библию архитекторов, написанную через триста лет по окончании евклидовских Начал. В этом трактате практически нет опоры на геометрию и Евклид, само собой, не упоминается. В основном Витрувий пишет об эвристике, о том типе знания, которое архитектор передает своим ученикам. (Что характерно, основная математическая мысль, упоминаемая в трактате, – это теорема Пифагора, и она изумляет Витрувия тем, что возможно выстроить прямой угол без приспособлений ремесленника.)

Приготовление пищи – лучший пример дела, напрямую зависящего от опциональности. Вы додаёте какой-то ингредиент, и у вас появляется выбор: или сохранить итог, если он угоден вкусовым сосочкам вашего внутреннего Жирного Тони, или, если не угоден, забыть о нем навсегда. Как заметил Дэн Ариэли, мы не можем делать выводы о том, каким будет вкус блюда, по его составу. Тут мы замечаем старую эвристику в действии: столетия коллективного прилаживания вылились в кулинарную эволюцию (подробнее см. Дэн Ариели. Поведенческая экономика ).

Люди от животных отличаются тем, что у нас имеется свойство сотрудничать, объединяться для неспециализированного дела. У сотрудничества имеется неизмеримый положительный потенциал; на языке математики это супераддитивная функция – один плюс один дает в сумме больше двух. Вы не имеете возможность угадать, к чему приведет сотрудничество, либо направить его, соответственно, вы не в состоянии осознать, куда движется мир. Вы имеете возможность лишь создать благоприятную для сотрудничества среду и заложить тем самым фундамент для процветания. И – нет, вы не имеете возможность централизовать инновации; опыт России тут весьма показателен.

В бизнес школе я редко посещал лекции по стратегическому планированию. В студенческой культуре имеется здравый суть: мы все знали, что стратегическое планирование – это болтология. Корпорации обожают стратегические замыслы. Они платят за то, дабы определить, куда им двигаться. В это же время нет никаких доказательств того, что стратегическое планирование действенно, – но имеется свидетельства обратного. Ослепленная замыслами корпорация перестает видеть свои возможности и делается узницей негибкого способа действий.

Повторим: отсутствие доказательств того, что трагедия грядет, еще не свидетельствует, что мы доказали, словно бы трагедии не будет. Из данной простой истины направляться вот что: тот, кто антихрупок, не черпает хорошие новости из прошлого, а тот, кто хрупок, не желает слышать ни о чем нехорошем. В то время, когда имеешь дело с антихрупкостью (позитивная асимметрия либо бизнес, связанный с позитивным Тёмным лебедем), с таким ее видом, как антихрупкость проб и ошибок, перечень достижений побуждает нас недооценить средний итог в долговременном замысле; он скрывает преимущества, а не недостатки. В случае хрупкости (негативная асимметрия, неприятность индюшки) перечень достижений побуждает нас переоценить средний итог в долговременном замысле; он будет скрывать недостатки и выпячивать преимущества.

Глава 16. Урок беспорядка

Имеется две сферы деятельности: лудическая, которая устроена как игра с понятными, известными заблаговременно правилами, и экологическая, где мы не знаем правил и не можем выделить переменчивые факторы, как в действительности. Мы помой-му понимаем, что игры – вещь специфическая: они не готовят вас к действительности, опыт игры нереально перенести в жизнь без утрат. Наряду с этим нам сложно взглянуть под тем же углом на технические навыки, каковые дают школы, в частности – принять непреложный факт: знания, купленные в классе, пригодны для применения в основном лишь в том же классе.

Биолога и интеллектуала Э. О. Уилсона как-то задали вопрос, что есть самым громадным препятствием для развития ребенка; сверхзаботливый родитель, ответил он. Он заявил, что подобные родители подавляют в детях естественную биофилию, любовь к живым существам. Но неприятность куда шире: заботливые матушки пробуют исключить из жизни детей пробы и ошибки, другими словами антихрупкость, и стараются отнять у них способности функционировать в экологической сфере, перевоплотить их в придурков, каковые применяют заблаговременно составленную (в соответствии с представлениями заботливой матушки) карту действительности.

Я узнал, что книги, каковые выбираю я сам, постоянно читаются увлекательнее и запоминаются лучше – так как я отбирал их, ориентируясь на свое любопытство. Громаднейшую отдачу приносило мне то, что давалось без всякого труда. Когда книга либо тема прискучивали, я тут же переходил к другой книге и другой теме. Хитрость в том, что скука ассоциируется с конкретной книгой, а не с чтением как таковым. Речь заходит об опциональности: ни на чем запрещено зацикливаться, направляться отклоняться от курса, в то время, когда это нужно, и сохранять свободу и гибкость. Пробы и ошибки – это и имеется свобода.

Глава 17. Жирный Тони спорит с Сократом

Существует отличие между описательным, нарративным, понятным знанием – и знанием более непрозрачным, тем, которое возможно изучить только посредством прилаживания (две колонки таблицы на рис. 7, отделяющие нарративное знание от знания, не зависящего от нарративов). Было бы ошибкой думать, что у всего и неизменно имеется обстоятельство, доступная нашему познанию, – та, которую мы с легкостью осознаем.

Эксперт по античной филологии и мыслитель XIX века Эрнест Ренан сказал известную фразу: логика исключает нюансы, а так как истину возможно отыскать только в нюансах, логика преобразовывается в ненужный инструмент поиска Истины в этике и политике.

Фридрих Хайек, живший в прошлом столетии философ и экономист, выступал против социального планирования на том основании, что система стоимостей высказывает при помощи сделок знание, которым владеет общество, и это знание недоступно тем, кто пробует воздействовать на устройство социума (подробнее см. Фридрих Хайек. Цены и производство ).

Философы рассуждают об истине и лжи. В жизни люди рассуждают об отдаче, уязвимости и последствиях (риске и вознаграждении), из этого – хрупкость и антихрупкость. Подлинное и Фальшивое (потом мы будем именовать это мировоззрение верой) играются в наших решениях вторую, еле слышную скрипку; основное для нас – отдача от Подлинного и Фальшивого, а она практически в любое время асимметрична, по причине того, что одно последствие неизменно серьёзнее другого, другими словами в событии скрыта позитивная либо негативная асимметрия (хрупкость либо антихрупкость).

КНИГА V. НЕЛИНЕЙНОСТЬ И НЕЛИНЕЙНОСТЬ
Глава 18. О разнице между громадным камнем и тысячью камешков

В жизни прокрустово ложе состоит ровно в том, что нелинейное упрощается и преобразовывается в линейное – и это упрощение искажает итог.

Нелинейное свидетельствует, что отдачу запрещено графически выразить прямой линией, так что если вы, к примеру, удваиваете дозу, лекарство будет функционировать не вдвое посильнее, а или куда посильнее, или куда не сильный. В талмудической литературе имеется история. Царь, будучи зол на сына, поклялся, что поразит его огромным камнем. Позже он успокоился и осознал, что влип, потому что царь, который нарушает собственное слово, должен покинуть трон. Умный советник царя придумал, как решить проблему: раздроби камень на множество небольших камешков – и кинь их в набедокурившего сына. (рис. 8).

Рис. 8. Вред, причиненный камнем, – функция от размера камня (до какого-либо уровня). Любая добавка к весу камня влечет за собой больший вред, чем прошлая. Перед нами нелинейность (график вреда прогибается, причем вертикальный наклон делается все больше).

Из-за чего хрупкостью в большинстве случаев владеет только нелинейное. Все дело в структуре возможности выживания: вред от одного масштабного редкого события будет больше, чем кумулятивный эффект от небольших потрясений. Переформулируем предыдущее правило: Совокупность малых событий воздействует на хрупкую вещь в меньшей степени, чем раздельно взятое событие, эквивалентное по силе данной совокупности. Хрупкая вещь – это вещь, которая больше страдает от исключительных событий, чем от последовательности простых событий.

На рис. 9 продемонстрирована асимметрия, выраженная в терминах нелинейности. Рисунок кроме этого демонстрирует, из-за чего выпуклое обожает переменчивость. В случае если на переменах вы больше получаете, чем теряете, вам будет хотеться изменений.

Рис. 9. Рисунок демонстрирует, как позитивная асимметрия (график слева) преобразуется в выпуклую (выгнутую вовнутрь) кривую, а негативная асимметрия (график справа) – в вогнутую (выгнутую вовне) кривую. При эквивалентных трансформациях переменной в обоих направлениях выпуклость дает больше, чем отбирает, а вогнутость – напротив.

Чему бы ни учили студентов бизнес-школ на лекциях про эффект масштаба, размер на протяжении кризиса имеет значение: чем больше, тем уязвимее. В то время, когда на дворе упадок, быть громадным – не лучшая мысль. Кризисы обходятся куда дороже (в зависимости от размера) громадным корпорациям. Польза от масштаба видна, а риск скрыт, и данный невидимый риск делает компании весьма хрупкими.

Эксперт по управлению проектами Бент Фливберг привел убедительные аргументы в пользу того, что повышение масштаба проектов ведет к ухудшению результатов и росту затрат, связанных с утратой рабочего времени, в процентах от общего бюджета. При повышении неопределенности проекты становятся дороже и требуют больше времени для завершения. Я сам растолковывал все это изюминками психологии: люди склонны недооценивать случайную структуру мира, их оценки излишне оптимистичны, исходя из этого проекты занимают больше времени, чем планировалось.

Ни один психолог, рассуждавший об ошибочном планировании, не осознал того, что это вовсе не психологическая неприятность и речь заходит не о антропогенном факторе; ошибки заложены в нелинейной структуре проектов. Время не бывает отрицательной величиной, соответственно, трехмесячный проект не может быть реализован за нулевой либо отрицательный временной промежуток. Исходя из этого на оси времени, которое движется слева направо, ошибки скапливаются справа, а не слева.

Стратегически мыслящий исследователь редких событий Дэниэл Зейденвебер увидел, что экономика делается все более и более действенной, но из-за хрупкости ошибки обходятся нам все дороже.

Глава 19. Философский камень и его противоположность

В то время, когда я понял, что хрупкость напрямую связана с нелинейностью и эффектом выпуклости, который поддается измерению, я был вне себя от эйфории. Данный способ – распознавание возрастания ущерба – применим ко всем случаям, в то время, когда решение принимается в условиях неопределенности, и к управлению риском. Выпуклость связана с возрастанием. Самое любопытное при измерении результата выпуклости для обнаружения не сильный мест пребывает в следующем: кроме того если вы используете модель с погрешностями, не столь уж принципиально важно то, что расчеты неверны: вы все равно осознаете, имеется тут хрупкость либо нет, и в случае если имеется, как она громадна. Наблюдать необходимо на явления второго порядка.

Я предлагаю простое эвристическое правило, которое я буду именовать правилом определения хрупкости (и антихрупкости). Пускай вы желаете узнать, не через чур ли оптимизировано движение транспорта в городе. Вы производите замеры и определите, что в то время, когда трафик возрастает на 10 тысяч автомобилей, время поездки возрастает на 10 мин.. Но в случае если трафик возрастает еще на 10 тысяч автомобилей, время увеличится еще на полчаса. Такое возрастание трафика говорит о том, что транспортная система хрупка, соответственно, в городе через чур много автомобилей – и направляться уменьшать трафик , пока его возрастание не станет умеренным. То же самое касается зависимости хрупкой компании от продаж. В случае если продажи увеличатся на 10%, прибыль вырастет меньше, чем на 10%; в случае если продажи упадут на 10%, компания понесет убыток больше 10%.

Средняя величина, каким бы эргономичным упрощением она ни являлась, по сути – прокрустово ложе. Отыщем в памяти пример с трафиком: в случае если 90 тысяч автомобилей проедут по шоссе за первый час и 110 тысяч за второй, в среднем это будет 100 тысяч автомобилей в час – и к концу второго часа шоссе поднимется намертво. Иначе, в случае если два часа подряд по шоссе едут по 100 тысяч автомобилей в час, пробок на дороге практически и не будет. Число автомобилей – это что-то, переменная; время в пути – это функция от чего-то. Наряду с этим функция ведет себя так, как ведет; функция и переменная – это не одно да и то же. В противном случае говоря, функция от чего-то отличается от самого чего-то, наряду с этим в дело вступает нелинейность:

(а) чем больше нелинейность, тем больше функция от чего-то расходится с чем-то. Если бы трафик был линейным, время поездки не отличалось бы в двух следующих обстановках: сперва 90 тысяч, позже 110 тысяч автомобилей – либо два раза по 100 тысяч автомобилей;
(б) чем более переменчиво что-то – чем больше неопределенность – тем больше функция расходится с чем-то. Опять рассмотрим среднее количество автомобилей на шоссе. Функция (время поездки) зависит больше от переменчивости, чем от среднего. Обстановка ухудшается по мере возрастания неравномерности распределения. При одном и том же среднем вы предпочтете, дабы любой час по шоссе проезжало по 100 тысяч автомобилей; в случае если в первоначальный час автомобилей 80 тысяч, а во второй – 120 тысяч, это еще хуже, чем при распределении 90 тысяч и 110 тысяч;
(в) в случае если функция выпукла (антихрупка), среднее значение функции от чего-то будет больше, чем функция от среднего значения чего-то. Обратное свидетельствует, что функция вогнута (хрупка).

Как пример положения (в), более сложного варианта смещения, предположим, что мы имеем дело с несложной квадратичной функцией (число умножается само на себя). Это выпуклая функция. Возьмем простую игральную кость (шестигранник) и рассмотрим отдачу, равную выпавшему вам числу, – в противном случае говоря, вы получите столько долларов, сколько показывает кость: один, в случае если выпала единица, два, в случае если выпала двойка, и без того потом до шести американских долларов, в случае если выпала шестерка. Квадрат от ожидаемой (средней) отдачи – это (1+2+3+4+5+6 поделить на 6) 2. другими словами 3,5 2. другими словами 12,25. Итак, функция от среднего равна 12,25. Среднее значение функции вычислим следующим образом. Сложим квадраты от всех вариантов отдачи: 12+22+32+42+52+62 – и поделим эту сумму на 6. Среднее значение функции у нас равняется 15,17.

Потому, что наша функция – выпуклая, среднее значение квадрата отдачи у нас больше, чем квадрат среднего значения отдачи. Разность между 15,17 и 12,25 я именую скрытой выгодой от антихрупкости – тут это 24-процентный зазор. Имеется два вида склонности к выпуклости: первое – элементарный эффект выпуклости, в то время, когда мы путаем свойства среднего значения чего-то (тут 3,5) и (выпуклой) функции от чего-то (тут 15,17); и второй, более распространенный, – в то время, когда среднее значение функции путают с функцией от среднего значения, в нашем примере – 15,17 и 12,25. Последний вид склонности к выпуклости – это и имеется опциональность.

В случае если ваша отдача линейна, вы получите что-то, лишь в случае если станете правы больше чем в половине случаев. В случае если ваша отдача выпукла, вам необходимо быть правым куда реже. Скрытая выгода от антихрупкости содержится в том, что вы имеете возможность ошибаться чаще, чем в среднем, и все равно выйти из игры победителем. Такова сила опциональности: ваша функция от чего-то весьма выпукла, и вы имеете возможность оказаться неправы и все равно выиграть – чем больше неопределенности, тем лучше.

Подытожим наши аргументы: если вы владеете благоприятной асимметрией (либо позитивной выпуклостью), к примеру, как у опционов, в долговременном замысле у вас все будет хорошо – столкнувшись с неопределенностью, вы все равно выиграете больше среднего. Чем больше неопределенность, тем больше роль опциональности, тем больше ваш выигрыш. Это самое основное свойство в жизни.

Практически все серьёзное, что нас окружает, не поддается лингвистическому описанию. Но кроме того в случае если мы не можем точно выразить сущность чего-либо, нам по силам сказать, чем это что-то не есть. Папа римский задал вопрос Микеланджело, в чем секрет его таланта – и как скульптору удалось создать статую Давида, которая считается шедевром среди шедевров. Микеланджело ответил: Это просто. Я только отсек все то, что не есть Давид. В данной реплике читатель может выявить логику, на которой основана стратегия штанги. По данной логике в первую очередь нужно избавиться от хрупкости.

Приверженцы вмешательства выступает за позитивное воздействие – за дела. Наши примитивные мозги уважают и восхваляют действия (как и каждые позитивные дефиниции), что приводит, скажем, к наивному вмешательству страны в экономику – и последующей трагедии. Всю свою жизнь я пользовался превосходно несложным правилом: выявить шарлатана легче легкого – он постоянно даёт одни лишь позитивные рекомендации, применяя наше легковерие и предрасположенность лохов к рецептам, каковые кажутся нам очевидными, но наряду с этим весьма быстро забываются. Посмотрите в любую книгу, заглавие которой начинается с Как…. Но на практике специалисты применяют негативные рекомендации, те, каковые отобрала эволюция: шахматные гроссмейстеры в большинстве случаев побеждают, не давая себя победить; люди богатеют, по причине того, что не банкротятся (особенно в то время, когда это делают другие); религии по большей части запрещают что-то; мудрость жизни пребывает в понимании, чего как раз направляться избегать.

Мы одурачены случайностью. В частности: в обстановках, каковые в основном случайны, мы не можем выяснить, обязан ли человек успехом своим навыкам и умениям – и преуспеет ли тот, у кого навыки и умения имеется. Наряду с этим мы с высокой точностью можем угадать негативный финал: в случае если у человека нет ни умений, ни навыков, в итоге его постигнет неудача.

Основное положение эпистемологии (теории познания), которое я защищаю, пребывает в следующем: мы знаем куда больше о том, что неверно, чем о том, что правильно, либо, в случае если перефразировать идею в терминах хрупкости/неуязвимости, негативное знание (о том, что неверно и не работает) более неуязвимо в отношении ошибок, чем позитивное знание (о том, что правильно и работает). Потому, что одно частное наблюдение может опровергнуть утверждение, тогда как миллионы наблюдений не обязательно его подтверждают, неподтверждение более доказательно, нежели утверждение.

Сейчас эту концепцию связывают с философом Карлом Поппером, и я ошибочно думал, что он ее придумал (подробнее см. Карл Поппер. Логика научного изучения ). Как выяснилось, данная концепция уходит корнями в древность и была одним из основных положений медицинской школы скептиков эмпириков, существовавшей в Восточном Средиземноморье по окончании античности. Философы осуждали Поппера за то, что он считал неподтверждение чем-то непоколебимым, недвусмысленным, черно белым. Оно вовсе не таково: нереально осознать, отчего опыт не стал причиной ожидаемым итогам и поставил под удар теорию: то ли оборудование подвело, то ли ученому просто не повезло, то ли он смошенничал. В целом провал (либо неподтверждение) более информативны, чем успех и подтверждение, потому-то я и говорю, что негативное знание всего лишь более неуязвимо.

В политических системах хороший механизм – тот, который оказывает помощь устранить нехорошего парня; дело не в том, что необходимо делать либо кого как раз направляться выдвигать на тот либо другой пост. Йон Элстер сравнительно не так давно написал книгу с говорящим названием Предотвращая беду, в которой основанием негативного действия служит мысль Бентама. Искусство законодателя ограничивается устранением всего талантливого вредить свободному и планомерному исполнению функций собрания.

Модернизированная версия этого высказывания принадлежит Стиву Джобсу: Люди считаюм, что фокусироваться – значит сказать да тому, на чем вы фокусируетесь. Ничего аналогичного. Это значит сказать нет сотне других хороших идей, каковые вас посетили. Вы должны отбирать идеи шепетильно. Сам я горжусь тем, чего мы не сделали, так же очень сильно, как тем, что я сделал. Инновация – это в то время, когда ты говоришь нет тысяче вещей.

Вычитающее знание – это разновидность штанги. Что особенно принципиально важно, такое знание выпукло. Вы понимаете, что что-то неверно, – это неуязвимость; если вы чего-то не понимаете, – это хрупкость и предположения; но вы не принимаете их действительно и поступаете так, дабы избежать вреда, в случае если предположения окажутся фальшивыми.

Концепция меньше – значит больше применительно к проблеме принятия решений. Простые эвристические правила несовершенны, но они и задуманы как несовершенные; некоторое интеллектуальное смирение в сочетании с отказом от рвения все усложнять может дать изумительные результаты. Тогда как сложная аналитика и весьма хрупкий, подверженный ошибкам поиск обстоятельств с микроскопом и телескопом выясняются бессильны.

Вот превосходный опыт, обосновывающий действенность концепции меньше – значит больше. Кристофер Шабри и Дэниэл Саймонс приводят его в книге Невидимая горилла. в случае если, смотря запись баскетбольной игры, зритель отвлекается, скажем, на то, дабы посчитать, сколько раз игроки пасовали мяч, он может не подметить гориллу, вышедшую на середину зала.

Глава 20. Время и хрупкость

Позитивные Тёмные лебеди более непредсказуемы, чем негативные.

У времени острые зубы… Французская поэтесса русского происхождения Эльза Триоле: время сжигает, не оставляя пепла. Я настаиваю на том, что единственно верный способ пророчества – это via negativa. Я не утверждаю, что новые технологии не появятся. На смену тому, что сейчас хрупко, придет, очевидно, что-то еще. Но это что-то еще непредсказуемо. Наиболее хрупки те, кто пребывает в плену иллюзии предсказуемости. Иначе говоря человек, недооценивающий Тёмных лебедей, в итоге покинет популяцию.

взглянуть на описания будущего, появлявшиеся в течении последних полутора столетий в романах таких писателей, как Жюль Верн, Герберт Уэллс либо Джордж Оруэлл. Ничего из придуманного фантастами и футурологами не сбылось, если не считать пары тройки заезженных примеров. Наш мир похож на мир вчерашнего дня – похож больше, чем люди вчерашнего дня имели возможность либо желали думать (рис. 10).

Рис. 10. Кухонная утварь из Помпеи: не правда ли, она не через чур отличается от той, которую сейчас возможно заметить на любой (хорошей) кухне.

Но мы не хотим это понимать – и продолжаем мнить очень технократическое будущее, и ничто нас не останавливает. Налицо предвзятый подход: те, кто занимается описаниями будущего, вероятнее, больны (неизлечимой) неоманией, любовью ко всему современному для всего современного. Основная ошибка тут вот какая. В то время, когда нас просят представить будущее, мы в большинстве случаев берем настоящее за базу и фантазируем по поводу его судьбы, додавая к уже существующим новые технологии и изделия. Люди мнят будущее методом прибавления (они не вычитают хрупкое, а додавали его).

Неначитанный человек не в состоянии заметить будущее; отсутствие книжной культуры, в большинстве случаев, идет рука об руку с презрением к истории – это побочный продукт безоговорочной неомании. Мы не учим физику либо биологию по средневековым книжкам, но так же, как и прежде читаем Гомера, Платона и весьма современного Шекспира. Прошлое – в случае если наблюдать на него верно – куда больше поведает вам о свойствах будущего, чем настоящее. Необходимо признать важность того, что нас уже окружает, – того, что выжило.

Самая верная технология – незаметная. Я убежден, что громаднейшую пользу технология приносит, в то время, когда замещает вредоносную, неестественную, закабаляющую и, серьёзнее всего, хрупкую по сути технологию прошлого поколения.

Давайте отделим то, что портится от того, что не портится и в потенциале всегда. Портящееся – это в большинстве случаев материальный предмет, а непортящееся владеет информационной природой. Физический объект книга портится – скажем, некоторый экземпляр Ветхого Завета, – а его содержание нет, и его возможно воссоздать в виде другого физического объекта (рис. 11).

Рис. 11. Сравнение ожидаемой длительности жизни ветхого и нового по областям

Я предлагаю критерий, разрешающий отнести явление в ту либо иную категорию (он основан на так именуемом эффекте Линди в той версии, которую создал недавно великий Бенуа Мандельброт): Для всего того, что портится, любой дополнительный сутки жизни свидетельствует, что ожидаемая дополнительная длительность жизни делается меньше. Для всего того, что не портится, любой дополнительный сутки вероятно значит, что ожидаемая длительность жизни стала дольше.

Я взял любопытное письмо от Пола Дулана из Цюриха, интересовавшегося, как мы можем учить наших детей навыкам, нужным в двадцать первом веке, в случае если сами не знаем, какие конкретно навыки пригодятся? Пол изящно сформулировал аспект большой неприятности, которую Карл Поппер назвал ошибкой историцизма. Мой ответ сводился к тому, что направляться давать детям читать античные книги. Будущее лежит в прошлом. На данный счет у арабов имеется пословица: у кого нет прошлого, у того нет и будущего.

Эффект одураченных случайностью: так как у всех сохранившихся технологий имеется очевидные преимущества, мы делаем вывод, что все технологии, у которых имеется преимущества, сохранятся. Еще один предрассудок, в результате которого мы переоцениваем технологию, появился по той причине, что мы подмечаем динамику, но не статику. То, что варьируется и изменяется, но не так принципиально важно, мы подмечаем лучше, чем-то, что принципиально важно, но не изменяется. Наше существование больше зависит от воды, чем от сотовых телефонов, но так как вода остается водой, а телефоны изменяются, мы склонны преувеличивать роль телефонов в нашей жизни если сравнивать с водой.

Один из моих студентов (он специализировался, увы, на экономике) задал вопрос меня, как выбирать книги для чтения. То, что вышло за последние двадцать лет, читайте по возможности меньше, – выпалил я с раздражением: ненавижу вопросы типа какая у вас самая любимая книга и какие конкретно десять книг вы считаете лучшими. Мои десять лучших книг изменяются к концу каждого лета. Помимо этого, я дал совет заключительную книгу Даниэля Канемана, в основном говорящую об изучениях сорокалетней давности, очищенных и осовремененных. Мой совет казался непрактичным, но студент в итоге пристрастился к трудам Адама Смита, Карла Маркса и Хайека, и эти тексты он рассчитывает цитировать, в то время, когда доживет до восьмидесяти. По окончании культурного отрезвления он сказал мне, что нежданно осознал: все его ровесники читают современные материалы, а те мгновенно устаревают.

Мы не могут обучаться на прошлых ошибках. Неприятность отсутствия рекурсивности в познании – неумения делать выводы второго порядка – пребывает в следующем. В случае если пророки, каковые передавали нам предположительно полезные в долговременном замысле послания, в прошлом преследовались, возможно высказать предположение, что должен быть некоторый корректирующий механизм: разумные люди в итоге должны обучаться на аналогичных исторических примерах и встречать новые послания с пониманием. Но на деле ничего для того чтобы не происходит.

Глава 21. Медицина, выпуклость и непрозрачность

Заблуждение типа имеется ли у вас подтверждение?, в то время, когда подтверждение безвредности путают с недоказанностью вреда, похоже на обстановку, в которой отсутствие показателей болезни путают с доказательством того, что человек не болен. Отсутствие доказательств чего-либо вовсе не свидетельствует, что можно считать доказанным обратное. Отыщем в памяти: в условиях нелинейности простые определения вредный либо нужный не безотносительны – все зависит от дозы.

Правила ятрогении (эмпирические):

  • Ятрогения, в случае если сказать о соотношении пользы и вреда, в большинстве случаев появляется там, где приобретения предательски мелки и очевидны, а издержки огромны, скрыты и проявляются спустя какое-то время. Само собой разумеется, потенциальные издержки куда больше, чем итоговая прибыль.
  • Ятрогения не линейна. Нам не нужно рисковать, в то время, когда человек фактически здоров, но мы должны идти на большой, большой риск, в то время, когда кому-то угрожает опасность.

Требование давать больше прибыли вынуждает фармацевтические компании искать новые болезни и удовлетворять денежных аналитиков. Компании выскребли бочку до дна: они отыскивают у людей несуществующие болезни, лоббируют переклассификацию признаков болезни и все уже манипулируют докторами, дабы те выписывали больным больше и больше лекарств.

Возможно взглянуть на обстановку и под другим углом: ятрогения – в больном, а не в лечении. В случае если больной близок к смерти, должны быть испробованы каждые рискованные способы лечения – тут все средства хороши. И напротив, в случае если больной практически здоров, его доктором должна быть Мать Природа.

Принимая антибиотик, вы любой раз помогаете микробам мутировать в антибиотикоустойчивые штаммы. Добавьте сюда манипуляции с иммунной системой. Вы лишаете антихрупкости себя и дарите ее микробу. Выход простой: принимать антибиотики, лишь в то время, когда ожидаемая польза от них громадна.

Пока я пишу эту книгу, биолог Крэйг Вентер пробует сотворить неестественную жизнь. Проведенные опыты он обрисовал в известной статье Создание бактериальной клетки, контролируемой химически синтезированным геномом. Разрешите мне повторить свои аргументы скопом, дабы стало яснее. Эволюция происходит методом ненаправленного, выпуклого бриколажа либо прилаживания, которое по существу неуязвимо. Эволюция реализует потенциальные стохастические выгоды благодаря постоянным, повторяющимся, небольшим, локализованным ошибкам. То, что мы именуем наукой, начинается сверху вниз командно-контрольным способом, – и это полная противоположность эволюции: вмешательство с эффектом негативной выпуклости. Иными словами, люди реализуют мелкие очевидные выгоды, рискуя наряду с этим утратить многое. Наше познание риска в сложных системах (биология, экономика, климат) не радует, к тому же наше восприятие искажено ретроспективой (мы поймём риск, лишь в то время, когда ущерб уже нанесен, и продолжаем выполнять ошибки), и нет ничего, что убедит меня в том, что мы продвинулись в области управления риском. В этом случае из-за универсальности ошибок вы подвергаетесь самой ужасной из всевозможных форм случайности.

В случае если в природе имеется что-то, чего мы не понимаем, вероятнее, это явление имеет суть, просто мы не в состоянии его постичь. У естественного своя логика, и она кладет нашу логику на лопатки. В юриспруденции имеется следующая дихотомия: невиновен, пока не доказана вина – совсем не то же, что виновен, пока не доказана невиновность. По аналогии я предлагаю такое правило: все, что делает Мать-Природа, научно, пока не доказано обратное; все, что делают люди и наука, ошибочно, пока не доказано обратное.

Я уже растолковал, что феноменология замечательнее теорий – и должна вести к более научному подходу. Мы устроены так, что нам необходимы теории. Но теории приходят и уходят, а опыт остается. Объяснения все время изменяются – и неизменно изменялись на всем протяжении истории (из-за каузальной непрозрачности, невидимости причинно-следственных связей). К примеру, утверждение подъем тяжестей увеличивает мышечную массу. Раньше считалось, что подъем тяжестей ведет к микротрещинам в мышцах, позже эти ранки зарастают, и мускулы становятся больше. Сейчас ученые говорят о гормональных сигналах и генетических механизмах, завтра будут сказать о чем-нибудь еще. Но эффект был, имеется и будет тем же самым всегда. В то время, когда дело доходит до нарративов, мозг преобразовывается в последнее убежище теоретика шарлатана. Назовите область знаний нейро что-то там – и она внезапно станет респектабельной и убедительной, а у нас появится иллюзия строгой причинно-следственной связи.

Неприятность атрибуции появляется, в то время, когда успешный итог приписывают собственному мастерству, а неудачи – воле случая.

Если вы думаете, что статистики знают роль статистической значимости в сложной структуре действительности (громадного мира – в противоположность мелкому миру книжек), правда вас поразит. Канеман и Тверски установили, что статистики сами совершают практические ошибки, нарушая личные научные правила и забывая о том, что они статистики (я напомню читателю, что мышление требует усилий).

Повторю: я не против рационального научного подхода, в случае если лишь он не ведет нас к хрупкости и ошибкам. Я против подхода, который фокусируется только на том, что мы знаем, и игнорирует малоизвестное. Просвещенный рационализм ставит единственное условие: мыслить и функционировать с учетом того, что вы не видите всей полноты картины; быть просвещенным – значит понимать, что вы не просвещены.

Глава 22. Жить долго, но не через чур долго

Я верю в эвристику религии и слепо следую ее правилам (будучи православным христианином, я могу время от времени мухлевать – это часть игры). Среди другого роль религии содержится в том, дабы приручить ятрогению пресыщения: пост уравнивает всех, несмотря на заслуги. Нерегулярное питание должно приносить нам пользу – по крайней мере, так спроектирован наш организм. Я предполагаю; на деле я не просто предполагаю, я убежден (неизбежный итог нелинейности) в том, что мы антихрупки в отношении переменчивости в составе и регулярности питания – по крайней мере, в определенных пределах, в промежутке, равном какому-то количеству дней. Стрессор поста дарит мне антихрупкость – пища позже думается большое количество вкуснее, так что организм млеет в эйфории.

В случае если до приема пищи человек не работает, завтрак ему или вредит, или, как минимум, не приносит ничего хорошего. Мы созданы не чтобы получать пищу из рук ребёнка, который доставил ее нам на дом. В природе мы должны были тратить энергию перед тем, как покушать. Львы охотятся, дабы позавтракать, а не поглощают завтрак, дабы позже поохотиться в свое наслаждение. В то время, когда мы принимаем пищу, не приложив к этому никаких усилий, наш организм начинает путаться с сигналами. Религии, каковые предписывают таковой ритуал, как пост, более разумны, чем думают те, кто оценивает их через чур практически.

Напомню: антихрупкость системы гарантируется смертностью ее частей. Мы живем, дабы создавать данные либо улучшать ее. Ницше принадлежит латинская игра слов: aut liberi, aut libri – или дети, или книги; и то и другое – информация, которая передается из века в век.

КНИГА VII. ЭТИКА ХРУПКОСТИ и АНТИХРУПКОСТИ
Глава 23. Своя шкура на кону: антихрупкость и опциональность за чужой счет

Нехорошая неприятность нового времени – это пагубный перенос хрупкости и антихрупкости с одной группы людей на другую; в итоге одни извлекают выгоду, а другие вынуждены мириться с утратами (не смотря на то, что они ничего не делали). Вследствие этого переноса пропасть между этическим и законным все время расширяется. Сущность, само собой разумеется, в агентской проблеме. И агентская неприятность, конечно же, асимметрична.

В таблице (рис. 12) представлена еще одна Триада: тут мы видим тех, кто не ставит на кон свою шкуру, но извлекает выгоду за счет других; тех, кто не извлекает выгоды, но и не подвергается риску; и, наконец, великих людей, каковые жертвуют чем-то для других.

Рис. 12. Этика и фундаментальная асимметрия (пара примеров)

Неуязвимость – кроме того антихрупкость – общества зависит от тех, кто попал в третью колонку; в случае если мы и добились чего-то, то только вследствие того что кто-то когда-то рисковал за нас.

Весьма многие профессии, появившиеся в новое время, становятся более антихрупкими за счет нашей хрупкости. Как решить эту проблему? На помощь приходят, как в большинстве случаев, древние. Законы Хаммурапи. созданные около 3800 лет назад, предписывают восстанавливать симметрию хрупкости так: В случае если строитель выстроил человеку дом и свою работу сделал непрочно, а дом, который выстроил, упал и убил хозяина, то данный строитель должен быть казнен. Если он убил сына хозяина, должны убить сына этого строителя. Если он убил раба хозяина, то он, строитель, должен дать хозяину раба за раба.

Как возможно видеть, 3800 лет назад люди были умнее, чем сейчас. Мысль этих параграфов пребывает в том, что строитель знает куда больше, чем любой инспектор по технике безопасности, особенно о том, из каких материалов делается фундамент. Это лучшее правило управления риском на все времена, поскольку фундамент с его отсроченной свойством к разрушению – основное вместилище скрытого риска. Хаммурапи и его советники знали толк в мелких возможностях. Ясно, что цель этого закона – не столько наказывать за разрушившиеся дома, сколько выручать жизни, побуждая строителей всячески избегать причинения вреда кому бы то ни было. Подобная асимметрия особенно очень сильно проявляется, в то время, когда дело доходит до весьма маловероятных событий, другими словами до Тёмных лебедей, – мало кто понимает, что это такое, и скрыть риск тут легче всего.

Ральф Нейдер придумал простое правило: у каждого, кто голосует за войну, должен быть по крайней мере один потомок (сын либо внук), который отправится на фронт. В Древнем Риме инженеры обязаны были какое-то время жить под мостом, который выстроили. Я считаю, что каждый, кто принимает решение, должен поставить на кон свою шкуру, дабы поделить ущерб, который будет нанесен, в случае если вывод этого человека либо запущенная им информация окажутся неверными. Второе эвристическое правило гласит, что нам необходимы перестраховка и запас прочности; мы должны избегать оптимизации и уменьшать (а то и сводить к нулю) асимметрию нашей чувствительности к риску.

Мы привыкли принимать интеллектуала и комментатора как непредвзятых и защищенных членов общества, но я утверждаю, что глубоко неэтично сказать, ничего не делая, не подвергая себя потенциальной опасности, не ставя на кон собственную шкуру и совсем ничем не рискуя. Вы высказываете свое вывод; оно может навредить другим (тем, кто вам доверяет), а вы наряду с этим не несете никакой ответственности. Разве это честно?

В старину привилегии появлялись вместе с обязательствами. Желаете быть феодалом – вы станете первым, кто в случае чего погибнет. Желаете войны? Пожалуйте сразу же в бой. Наполеон подвергался риску: в то время, когда он появлялся на поле боя, армия словно бы усиливалась на 25 тысяч бойцов. Черчилль доказал, что он отважен как лев, в боевых условиях. Эти полководцы вести войну и верили в то, за что они вести войну. Статус предполагает, что вы подвергаетесь риску физически. В классических обществах кроме того те, кто проиграл, но брал на себя риск, – имеют более большой статус, чем те, кто не подвергался риску вовсе.

Быть может, социальной справедливости сейчас больше, чем до Просвещения, но что касается переноса опциональности, его сейчас также больше – и по большому счету больше, чем когда-либо, а это очевидный ход назад. Разрешите растолковать. Как и неизменно, в то время, когда вместо дела на кону слова, побеждает не тот, кто близок к истине, а тот, кто более очарователен, – либо тот, кто способен выдать самый наукообразный текст.

Лекарство от многих этических заболеваний таково: ни при каких обстоятельствах никого не проси высказать вывод, сделать прогноз либо дать совет. Задавай вопросы лишь, какие конкретно инвестиции человек сделал – либо не сделал. У психолога Герда Гигеренцера имеется простое эвристическое правило. Ни при каких обстоятельствах не задавайте вопросы доктора, что вам необходимо делать. Спросите его, что он сделал бы на вашем месте. Вы удивитесь разнице между ответами (подробнее см. Герд Гигеренцер. Понимать риски. Как выбирать верный курс ).

Обобщая, возможно заявить, что Мать-Природа и в грош не ставит мнения и предсказания; существенно лишь выживание.

Имеется люди, избегающие бюрократическо-журналистской говорильни; они ставят на кон что-то большее, чем личная шкура. Они ставят на кон свою душу. взглянуть на пророков. Пророчество – это акт веры, не меньше. Пророк – это не тот, кто первым выдвинул какую-то идею; нет, это человек, который первым поверил в эту идею – и воплощает ее на практике.

Вопиющее проявление агентской неприятности пребывает в следующем. Имеется отличие между бизнесом, который управляется наемными менеджерами, и бизнесом, который управляется хозяином; в последнем случае обладатель отчитывается сам перед собой и готов нести убытки. У менеджеров корпораций имеется стимулы, но не ограничители, но общественность этого не понимает, сохраняя иллюзию, что менеджеры стимулируются подобающим образом.

В Изучениях о природе и обстоятельствах богатства народов Смит очень с опаской отнесся к идее разрешить кому-либо получать прибыль и не нести убытки: Но от директоров аналогичных компаний, каковые управляют в большей степени чужими деньгами, чем собственными, нельзя ожидать таковой неусыпной осторожности, какую участники частного торгового товарищества проявляют в управлении своим капиталом.

Чем меньше людей из левой колонки Триады будет в любой версии капитализма либо какой-либо другой экономической системы, тем лучше для экономики. Никто не понимает, в чем заключалась основная беда советской системы: каждого, кто был связан с экономикой, она вынуждала перейти в ужасную левую колонку, несущую ответственность за хрупкость.

В долговременном замысле корпорации хрупки так, что в итоге рушатся под весом агентской неприятности, ну а менеджеры доят их, получают премии и бросают косточки налогоплательщикам. Корпорации обанкротились бы раньше, если бы не лоббисты: те берут государство в заложники.

Глава 24. Прикрутить этику к профессии

Предположим, господин Джон Смит младший, врач права, трудится в Вашингтоне в качестве лоббиста, нанятого табачной индустрией, которая, как мы все знаем, занимается тем, что убивает людей из-за прибыли (как упоминалось ранее, в случае если стереть с лица земли эту индустрию, скажем, запретив сигареты, остальные успехи медицины покажутся очень малыми). Спросите родных мистера Смита (либо его друзей), из-за чего они мирятся с этим, а не подвергнут лоббиста остракизму, не отругают его как направляться либо не начнут сторониться его на следующих домашних похоронах. Вам, вероятнее, скажут: Любому человеку необходимо как-то получать на жизнь, – как будто бы отвечающий страхуется на случай, в случае если и его в один раз постигнет та же участь.

Проследим за направлением стрелки (применяя ту же логику, что и в нашем дискуссии тех, кто учит птиц летать):

Этика (и убеждения) > Профессия
либо
Профессия > Этика (и убеждения)

По окончании стадии обучения люди быстро становятся рабами профессии вплоть до того, что по любому предлогу они думают то, что им выгодно думать, соответственно, коллектив уже не имеет возможности надеяться на их вывод.

Не разрешать тому, кто работал на государство, затем получать от любой коммерческой деятельности больше дохода, чем доход самого высокооплачиваемого государственного служащего. Добровольное ограничение дохода не позволит никому использовать государственную службу как временное средство для обрастания связями, а позже отправляться на Уолл-стрит и получать миллионы долларов. Тогда в госслужащие отправятся лишь люди с эмоцией миссии.

Жульническое вывод – это вывод, которое маскирует корыстный интерес мыслями публичного блага. Скажем, парикмахер рекомендует нужную для здоровья стрижку, а представитель оружейного лобби говорит, что право иметь оружие хорошо для Америки. Все эти утверждения на деле выгодны конкретным людям, но сформулированы так, дабы нам казалось, что они выгодны коллективу. Тут имеется связь с собственной шкурой в игре. В случае если кто-то высказывает вывод, скажем, что финансовая система хрупка и в обязательном порядке упадёт, пускай данный человек инвестирует в это вывод свои средства, дабы проиграть совместно со своими слушателями – либо доказать, что его вывод чего-то стоит. Но в то время, когда кто-то высказывает неспециализированные суждения о благополучии коллектива, требуется, напротив, отсутствие инвестиций. Via negativa. Таков механизм этической опциональности, при котором люди подгоняют убеждения под действия, а не действия под убеждения. Таблица (рис. 13) сравнивает профессии в аспекте аналогичной этической подгонки.

Рис. 13. Сравнение профессий и занятий

Изобилие данных и выбор исследователя. Больше данных – значит больше информации, а также неверной. В сфере информации шум зашкаливает и делается значительной проблемой, по причине того, что исследователь, как и банкир, владеет опциональностью. Ученый извлекает выгоду, а истина несет убытки. Свобода действий исследователя выражается в том, что он волен выбрать статистику, которая подтверждает его точку зрения – либо дает прекрасный результат, – а другое утаить. Более того, он может найти статистические взаимосвязи – и создать иллюзию результата. Таково одно из свойств информации: в огромных массивах данных громадные отклонения – это куда чаще шум (либо вариации), а не информация либо сигнал (рис. 14). Мысль несложна. В случае если я работаю с комплектом из 200 случайных переменных, совсем не зависящих друг от друга, практически нереально не найти большую корреляцию на уровне, скажем, 30%, но эта корреляция будет полностью фальшивой.

Рис. 14. Катастрофа изобилия данных. Чем больше у нас переменных, тем больше взаимосвязей умелый исследователь может преподнести как ответственные. Ошибки увеличиваются стремительнее, чем растет информация; эти ошибки нелинейны (выпуклы) в отношении данных.

Глава 25. Заключение

Шаий Пилпел, эксперт по теории возможностей вывел из моей книги следующую несложную формулу: Все на свете улучшается либо страдает от переменчивости. Хрупкое страдает от переменчивости и неопределенности.

Примечания, запоздалые мысли и дополнительное чтение

Заблуждение измерения возможностей. Историк Альфред Кросби защищает следующий тезис: от другого мира Западную Европу отличает одержимость измерениями и изменением количественного в качественное. Мы обучились принимать мир точно – и эта точность стала предпосылкой научно технической революции. Историк говорит о первых механических часах (разбиение времени), морских картах и перспективной живописи (разбиение пространства) и способе двойной бухгалтерии (разбиение денежных отчетов). Сначала люди измеряли то, что измерить возможно и необходимо, а позже замахнулись на то, что измерить запрещено. на данный момент наша проблема заключается в том, что мы стали подвергать измерениям элементы, погрешность измерения которых довольно большая – время от времени вечно высока. Само собой разумеется, я могу измерить стол, за которым пишу эти строки. Могу измерить температуру. Но я не могу измерить будущий риск. Точно так же я не в силах измерить возможность.

Эволюционная эвристика. Это самое основное, но я припрятал его как раз тут. Вот выжимка из смеси того, что говорит нам литература, и концепций данной книги. Эволюционные эвристические правила в конкретной области деятельности владеют следующими свойствами: (а) вы не понимаете, что их используете; (б) им продолжительное время направлялись той же самой либо похожей среде поколения практиков, так что эти правила отражают эволюционную коллективную мудрость; (в) они свободны от агентской неприятности, и те, кто им следовал, выжили (что исключает медицинскую эвристику, применяемую докторами, по причине того, что больной имел возможность и не выжить, но говорит в пользу коллективной эвристики, применяемой обществом); (г) они подменяют непростые неприятности, каковые требуют математического решения; (д) обучиться им возможно лишь на практике, глядя на других; (е) неизменно возможно достигнуть отличных показателей на компьютере, и многие так и поступают, но, как ни необычно, те, кто применяет эвристические правила, в жизни справляются с проблемами лучше, чем те, кто решает неприятности лишь на компьютере; (ж) область, в которой появились эти правила, отличается быстротой реакции в том смысле, что люди, совершающие ошибки, наказываются и долго там не задерживаются. Наконец, как продемонстрировали психологи Канеман и Тверски, за пределами областей, в которых эти правила сформировались, они могут быть чудовищно неверными.

Богатые становятся еще богаче. Общее богатство лиц с большим чистым капиталом растет (рис. 15). На графике продемонстрировано, из-за чего данный процесс не имеет ничего общего с экономическим ростом и приращением общего благосостояния.

Рис. 15. Предметы роскоши и опциональность. На вертикальной оси отображается возможность, на горизонтальной – интеграл благосостояния. Динамика социального расслоения отражается на самых богатых нелинейно в хвостах распределения. Состояние супербогатых зависит не столько от общего благосостояния, сколько от социального расслоения. В то время, когда дисперсия общего благосостояния возрастает на 25 процентов, состояние богачей возрастает практически в 50 раз. Изменение коэффициента Джини (он равен нулю, в то время, когда равенство идеально, и единице, в то время, когда всем богатством владеет один человек) на одну сотую эквивалентно росту настоящего ВВП на 8 процентов. Данный эффект устойчив и не зависит от распределения возможностей.

[1] Ниро – персонаж книги, на мой взор, похожий на самого Талеба; мало писатель, мало философ, любитель книг и библиотек…

Статьи по теме